Общественный прогресс в литературе

Общественный прогресс — это ступень «святой эволюции» (saintes evolutions), которой подчинено все в мире. Это осуществление провиденциальной воли, выраженной в евангельских заветах: скажет он после Июльской революции в оправдание ее и рево-люций вообще.

Подобное оправдание всех исторических эпох, в том числе Великой французской революции и современности, содержится и в теории идентичности Балланша, объясняющей откровение как постепенное раскрытие—путем самопроизвольного развития человеческого духа — того, что заложено в мире от его сотворе-ния. В процессе истории лишь обнаруживается предначертанное, человеческое общество всегда остается идентичным самому себе, в него ничто не приносится извне, и в нем ничто не возника-ет заново, все предопределено и поэтому заранее оправдано. Революции закономерны как поворотные моменты в развитии об-щества. Они знаменуют вступление в новую, прогрессивную эпо-ху, и это то великое благо, которое в них заключено. Революция воспринимается многими как трагедия, катастрофа: насилие, террор или анархия, сметающая законную власть во имя новой формы деспотизма, и, следовательно, бессмыслица, безумие, зло. Но, чтобы понять и оправдать последние 40 лет французской истории, по мнению Ламартина, необходимо различать две стороны: «революцию — принцип» и «революцию—действие». «Великие принципы революции 89 года истинны и прекрасны, и только осуществление их было ужасным, несправедливым, постыдным, отвратительным».28 В свое время, на закате рабовладельческого общества, распространение христианства способствовало прогрессу человечества. Великая французская революция — следующий акт этого же процесса, так как ее принципы — свобода, равенство, братство — почерпнуты из евангельских заветов, считает Ламартин. В XIX веке настало время осуществить эти принципы, которые предыдущая эпоха лишь провозгласила. Видеть же в революции одно зло может только тот, кто судит ее с точки зрения отжившей свой век старой идеологии.
В сущности, вся история человечества, считает Ламартин,— это безумные метания индивидуумов и целых поколений, поиски и заблуждения, роковые ошибки и редкие счастливые озарения. Катастрофы, время от времени повергающие народы в состояние растерянности и отчаяния,— это святое безумие человечества, которое, не ведая этого, выполняет предначертанное и закономерное. Так и 1830 год является звеном в цепи катастроф, завершившим ложный путь, на который временно толкнуло Францию сопротивление Бурбонов и стоявших за ними общественных сил. Будущее зависит от того, какая политическая система восторжествует в обществе: ретроградная, устаревшая, отбрасывающая его на столетия назад, или, напротив, прогрессивная. «Я вижу, что перед всей Европой стоит вопрос: ,,быть или не быть". Речь идет не о способе существования, а о самом существовании социальных групп и политических учреждений».
Колебания и неуверенность, возникающие у Ламартина, касаются лишь частных моментов, тогда как преобладающей и неизменной остается вера в прогресс.
Включенная позднее в «Поэтические и религиозные созвучия», ода «Революции» вызвала «странный, но великолепный диссонанс» с другими стихотворениями этого сборника именно» своими обобщениями в духе нового, «демократического» века.
Историзм, воспринятый Ламартином у доктринеров, позволяет ему оправдать революцию и в то же время открывает для него возможность опередить те политические идеалы, которые отстаивали доктринеры, будучи в оппозиции к реакционному правительству Реставрации. Ламартин принимает июльский режим не только как свершившийся факт, ставший закономерным следствием определенных причин, но и как исходный момент будущих социальных преобразований. Он приветствует в июльском режиме «смешанную республику», или «монархию на республиканской основе». Эта оценка выражает тот промежуточный этап, в котором нуждалась мысль Ламартина в своем движении от прежнего легитимизма к идеям второй половины 40-х годов.