О вкусе

Человеческое суждение, не воспитанное творениями искусства, плутает и теряется. Ум, первобытный и ни перед чем не благоговеющий, пройдет мимо художественных произведений, ничего от них не ожидая. Я знал одного пролетария, который бегал в Луврский музей, едва выдавался свободный час, и вопрошающе глядел на картины; но благодать не снизошла на него. Не знаю, что понял в Гёте Наполеон, когда приблизился к нему своим поспешным и властным шагом. Но Гёте был бодр, учтив, скор на ответ и куда более искушен в ремесле придворного, чем Наполеон — в ремесле монарха. Кто, однако, будь он императором или нет, прочтет должным образом «Вильгельма Майстера», если он только не поклялся заранее, что книга ему понравится? Да я клятва не поможет, коль скоро у человека нет опыта книгочея, способного, перечитывая книгу в двадцатый раз, неожиданно обнаружить в ней нечто такое, что он сам удивляется: да как же это не бросилось ему в глаза при первом чтении? Но откуда взять подобное терпение? И не станешь ведь перечитывать по двадцать раз все, что выходит. Тут необходимы надежные ориентиры. Слава Платона запечатлена во множестве книг. Здесь нам указует все Человечество. Легче легкого высмеять потребность человека восхищаться кем-то, но легче легкого также попросту отшвырнуть книгу на пол, подобно тому как это сделал Наполеон на Святой Елене. Тут все зависит от настроения. Если бы Бетховен был нашим современником, его гений открылся бы только тем, кому довелось лично его услышать; у него не было бы плеяды благоговейных исполнителей, уже воспитанных предшественниками, воспитавшими в свою очередь публику и воспитанными публикой. Прогресс славы, дочери времени, в музыке ощутимей, чем во всех иных искусствах. Исполнение, не проникнутое поклонением, не может быть верным; чем произведение прекраснее, тем больше оно теряет.
С идеями дело обстоит точно так же, как с произведениями, хотя это и не столь наглядно. Не хотелось бы говорить о вкусе, когда речь идет об истине. Но поиски самоочевидных истин, не опирающихся на авторитет, поистине отъявленная глупость. Здесь все смута и подвох. Ибо, с одной стороны, я не обязан никому верить потому только, что ему верили другие. «Раз это сказано Аристотелем, следует верить»,— ничего не может быть нелепее. Но, с другой стороны, вовсе не исключено, что под настроение мы выносим заключения слишком скороспелые и отворачиваемся от тех детских мыслей, которые являются первым наброском любой идеи. Так, пренебрежительно отвергая суждения древних, мы погружаемся в хаос ясных идей, противоречащих одна другой, уподобляясь благотворителю, осаждаемому со всех сторон просьбами о помощи, откликнуться на каждую из которых — благое дело. В результате современный ум живо оказывается ободранным как липка, разодранным на части наглыми доказательствами. Процитируйте-ка мне какое-нибудь суждение, которое не было бы истинным?
Нет, эти трепыхающиеся умы полны отнюдь не сомнением, скорее колебаниями, вызванными непрестанной сменой очевидных, но эфемерных истин. А там, где нет места сомнению, царствуют страсти, то есть воинствующее настроение. Сокровенная причина этого, безусловно, в том, что мысль здесь не уходит корнями в воображение и не дисциплинирует тело. Тот, кто отринул всех богов, вовсе не отринул тем самым свое тело, в котором все они дремлют. Необходимо, напротив, возвысить грезу до идеи и извлечь истину из каждой религии — так именно поступало реальное человечество и так следует поступать по его примеру.
Только так приобретается искусство убеждать себя и других, а не просто им что-то доказывать, ибо истина, которую люди ищут, приоткрывается им в их собственных идеях. Так достигается единение чувств между людьми, казалось бы полярными; меж тем как абстрактное согласие неизбежно рождает раскол, мы видим это по доктринерам. Решение придет от человечества, не только обдумываемого, но и думающего.