О романах Франсуа Мориана

Мориака узнали у нас в тридцатые годы — тогда были изданы в переводе его романы «Тереза Декейру», «Конец ночи», «Клубок змей». Потом — почти двадцатилетний перерыв, после чего в 1955 году на страницах журнала «Иностранная литература» появилась маленькая повесть «Обезьянка», вызвавшая оживленные читательские споры.

Страшная в своей беспросветной бесцельности жизнь провинциальной дворянской семьи. Ад злобы, подозрительности, подлости. Тоска, одиночество, пьянство, похоть, честолюбие, мстительность. Маленький, лишенный детства страдалец — уродливая «обезьянка». Его мать, отвратительная в своей ненависти к сыну и жалкая в своей изломанной судьбе, опустившаяся, клянущая весь мир. Отец «обезьянки» — безвольное ничтожество. Бабка, высокомерная и чопорная богомолка, презирающая всех, кто не принадлежит к знати. Деревенский учитель, краснобай, проповедникчистоплюй. Его завистливая жена, ограниченная мещанка. Каждый человек — палач своих ближних.
Как просто было бы зачислить это искусство в разряд упадочного, человеконенавистнического! Просто, но верно ли?
Конечно, именно такой земной ад привлекает обычно декадентов, твердящих об извечной низости человеческой натуры. Но для чего и как сказал об этом Мориак? Как относится он к липкой грязи, щедро заполнившей повесть? Почему ощутил он потребность поведать историю короткой и жалкой жизни «раненой землеройки»?
Настойчивое изображение писателем унылости людского бытия не может заслонить от нас и другого, и это другое — отнюдь не смакование болезненного, изломанного. Это — жалость к героям, боль, сострадание. И стремление найти в людях, что-то иное, хорошее, скрытое за злым и подлым.
Может быть, именно в этом неравнодушии к жизни, в святом волнении, в художественной страстности — то живое начало, которое отличает книги Мориака от холодных опусов модернизма. В пьесах Самюэля Беккега, в романах Луи Селина, в автобиографических эссе Мишеля Лериса почти не слышен страдающий голос художника, вынужденного говорить — кричать! — об ужасах и муках; все вымерено и взвешено: столькото абсурда, столькото сарказма, столькото эротики, столько-то философских выкладок. А Мориак, при всей продуманности и зрелости его искусства,— импульсивен, он не утрачивает непосредственности, он сопереживает, и этого не может не чувствовать читатель, даже самый неискушенный (а может быть, и больше всего — неискушенный). Сочувствие к страдающему человеку окрашивает тонами горечи и грусти авторские раздумья и пейзажи, пронизывает самый ритм повествования в «Обезьянке».