Ночь гитлеровской оккупации.

...Париж, ночь. Ночь в прямом смысле слова и глухая ночь гитлеровской оккупации. Юноша притаился в подъезде. Он сжимает в руке пистолет. Сейчас мимо подъезда пройдет гестаповский офицер. Юноша должен его убить. Это задание командования, это веление сердца.

Слышны шаги по тротуару. Фашист приближается. Юноша ведет счет шагам — оставшимся шагам, он считает в убывающем порядке, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать...
Выстрел. Но покушение не удалось. Случай помешал. Юноша в тюрьме. Казнь. Жизнь идет, идут годы; после войны — открытие памятника ему, отважному партизану. На открытии присутствует друг казненного, жена Друга...
Но могло в ту парижскую ночь все произойти по-иному. Начнем сначала отсчет шагов. Восемнадцать, семнадцать... Выстрел. Покушение удалось. Случай помог. Жизнь идет по-иному. Через много лет — открытие памятника партизану. Другому партизану, приятелю стрелявшего юноши. Женщина — та же самая, только она теперь жена другого...
А могло быть и еще по-иному. До бесконечности много вариантов. Писатель перебирает их на глазах читателя — как Элен Пармелен, только еще более откровенно и наглядно. Все относительно, все ценности — человеческие, нравственные, политические — не абсолютны; не заведись вовремя мотор немецкой автомашины, и все пошло бы поиному, и герой был бы не героем, и речи — те же самые — произносились бы в другой адрес. А что до высоких слов о родине и патриотизме, так ведь те же самые слова, только на другом языке произносили и гитлеровцы во время войны...
Философия эта заслоняет собой изображение конкретных судеб. Гимар хочет погуще проиллюстрировать ироничность Судьбы с большой буквы. Он дробит человеческие характеры, поворачивает так и этак возможные сюжетные линии, и привычная условность искусства сменяется условностью, доведенной до абсурда. Как поверить в достоверность изображаемого, если писатель то и дело говорит: а могло быть и не так. Значит, не было ночи, шагов, подъезда, выстрела, значит, все придумано! Разрушается вера в реальность рисуемой автором картины, книга распадается на разрозненные листки с иллюстрациями к ненаписанному роману. Человек пропал, история превратилась в арену бессмысленного столкновения случайностей. А теплота гимаровского отношения к людям, онато где? В этом романе уже мало и ее. Она заморожена ложной схемой. Гимар «Гаврской улицы», увы, отступил перед Гимаром «Иронии судьбы»...
Ну, а если от случая зависит не жизнь одного человека, а судьба поколений, ход цивилизации, движение культуры человечества? Продолжим эту логику случая, найдем тот узловой момент, который надолго определил смысл исторического процесса, и реконструируем этот момент. Итак...