Надо признаться, я очень волновался, когда книга вышла в свет

У меня были добрые намерения, но ведь вы знаете, что можно оказаться порядочным мерзавцем и с самыми лучшими намерениями. Я был бы огорчен, если бы герои моей истории не узнали в ней себя. Одним из самых счастливых дней моей писательской жизни был день, когда я получил от докеров сегодняшнего Гавра, с которыми я не был знаком, но которые прочли мою книгу и теперь называют себя «последователями Жюля Дюрана и его товарищей», бюллетень их профсоюза, где написано: «Эта. смелая, страстная, талантливая пьеса выводит на сцену основных участников «дела», не отступая от жизненной правды. Те, кто уже прочел пьесу, советуют прочитать ее и другим товарищам, которые снова переживут на ее страницах трагедию Жюля Дюрана».
Для меня, писателя-индивидуалиста из мелкобуржуазной среды, эта оценка особенно важна. В юности лет шесть я был ярым активистом. В 1916 году я стал одним из организаторов гаврского Союза молодых социалистов, крайне левого по своим взглядам... В то время это была единственная молодежная организация в Гавре. На Турском конгрессе 3 я присоединился к большинству и до 1922 года вел активную работу в коммунистической партии, но все же я никогда не таскал уголь на собственных плечах; кстати, в своей книге я об этом говорю: «Я считаю, что понять рабочих может только тот, кто разделил с ними борьбу, нищету, и, самое главное — испытал на себе все трудности их профессионального положения». И сумею ли я, не испытавший ничего подобного ни в 10, ни в 20 лет и никогда позже, рассказать о ншзни рабочих-угольщиков? Вы знаете, что современный театр не часто обращается к людям труда. Неужели «мои» рабочие будут выглядеть опереточными? Я с большим удовлетворением узнал, что члены ВКТ , последователи Жюля Дюрана, считают, что моя.книга не искажает их историю, напротив, они узнают своих отцов в моих героях, узнают эпоху, процесс Дюрана.
Начиная писать книгу, я, конечно, не был уверен, узнают ли «себя докеры Гавра, узнают ли жизнь своих товарищей той nos- ры. У драматурга, как вам известно, судьба нелегкая. Ему приходится искать двусмысленные ситуации, потому что парижский театр предназначается в первую очередь для буржуазии. А буржуа не без удовольствия слушают, как их поругивают со сцены. Пусть им приписывают все существующие на свете пороки! Они в восторге, они возвращаются в театр снова и снова... Но говорить им -о чем-то тревожном, ставящем под вопрос их существование как буржуа практически невозмояшо. И все же я решил написать эту пьесу. У меня были скорее личные мотивы, потому что я не теоретик и не борец. Я хотел написать историю именно этого человека, чей образ привлекал меня и с чьими друзьями я был знаком. Если мне было всего 10 лет в 1910 году, то через 8 лет, в 1918 году, когда Дюран был освобожден, мне уж как-никак было 18. А в 18 лет человек все хорошо помнит, не так ли? Я знал председателя Лиги прав человека. Кажется, я оставил ему его собственное имя. Когда я писал эту пьесу, я совсем не имел в виду какой-нибудь определенный театр, я просто сказал себе: «Я ее напишу».
Но я уверен, что она значительно выиграет на сцене. Мне говорили, что и в книге пьеса очень волнует. Я думаю, что если это так, то на сцепе она будет потрясать. Когда-нибудь она будет наверняка поставлена4, и не так уж важно, доживу ли я до этого дня. Я дал себе слово, когда писал пьесу, что издам ее книгой, и осуществил это. Мне, конечно, очень хочется, чтобы она имела успех, потому что я вложил в моего героя те надежды, ту веру в братство людей, которые были у меня в десять лет.