Мысли, одолевающие Ривьера

Горькие мысли, одолевающие Ривьера в трагическую ночь, обрушившуюся на континент невиданным циклоном, могут показаться близкими идеям экзистенциалистской литературы (расцветшей лишь десяток лет спустя). Недостижимость победы, невозможность счастья, вечный и бесполезный труд.

Но сходство это мнимо. Для Альбера Камю символ человеческой жизни — Сизиф; «победа» камюсовского Сизифа — в осознании им неизбежности конечного и бесконечно повторяемого поражения, в горделивом внутреннем презрении к абсурдности своего жребия. Что до Сент-Экзюпери — он солидарен с конечной мудростью Фауста. Счастье — в непрестанном действии во имя новых побед, в отказе от покоя. Действие, усилия бесконечны, но не безрезуль-татны. «Нужно заставить людей жить в постоянном напряжении,— размышляет Ривьер,— жизнью, которая приносит и страдания и радости; это и есть настоящая жизнь». А в самом финале «Ночного полета» опровергаются даже и те минутные сомнения («Возможно, победы нет вообще...»), которые сам Ривьер оценивает как уступку болезни и приближающейся старости. Он остается победителем. Победа — есть.
Суровость, граничащая порой с жестокостью, оправдана у Ривьера его любовью к людям. Он прогоняет не старого рабочего, а то «зло, за которое тот, быть может, не отвечает, но орудием которого он стал»; Ривьер «спасает людей от страха», отказывая им в дешевой жалости. Правда человеческого мужества подчиняет себе частную правду жены Фабьена, чашки кофе, домашнего тепла.
Но в этой диалектике «Ночного полета» есть уязвимое место: страдают-то все же люди, а не сидящее в них зло. Звучит в повести нотка жестокой прямолинейности, есть искусственность в самой постановке проблемы. Вопрос задается автором так: или действие, или простые человеческие радости, одно исключает другое, человек борьбы и риска должен отречься от уюта лампы над белой скатертью. Позже, в «Планете людей», эта диалектика станет у Сент-Экзюпери более емкой и справедливой: действенная, полная опасностей жизнь, отданная прогрессу,— только она дает настоящее счастье, и счастье это уже не будет антитезой простым и «маленьким» радостям человеческого существования, оно может вобрать их в себя. В «Планете людей» сгладится резкость, действие окажется уделом не только избранных, Докупаемым дорогой ценой отречения; действие выступит как естественное состояние человека, единственный путь к настоящему теплу, сердечным привязанностям к уюту.
И все же, несмотря на призвук аскетичности, доминанта «Ночною полета» —это мотив братства товарищей по «ремеслу», гордость за друзей, которые могут свершить нечеловечески трудное. Рядом с насмешкой над Робино, туповатым чинушей, жалким, неприкаянным человеком, поется — вполголоса, но настойчиво — гимн узам братства. Узнав про гибель Фабьена, летчики «не стали много говорить на эту тему. Ощущение великого братства избавляло их от необходимости говорить громкие фразы». Этим ощущением братства определяется вся тональность книги.
В ощущении этом нет ни грата гордыни, пилоты не считают себя сверхчеловеками, их дружба — не кастовость, не корпоративная замкнутость. Они грубовато нежны друг к другу, потому что они — просто люди.
Через минуту взлетит в небо еще один самолет. Ста-ренький, слабосильный (слабосильный для нас, современников иных скоростей), он повезет почту в дальние страны. Он станет игрушкой молний, туманов, колючих пиков. Но его поведет человек, а смех человека «сильнее гор, туч, морей». И гул мотора «возникнет, пророкочет и растает, словно грозная поступь армии, движущейся среди звезд». (Армия, завоеватели, воины, оружие -г- эти слова звучат у Сент-Экзюпери, когда он говорит о койне человека с природой, о покорении человеком стихии; это — метафоры. Влюбленный в технику, знаток техники военной, мастер воздушных боев, Сент-Экзюпери в своих книгах не любит писать о вооружении самолетов, о снарядах, бомбах; даже в «Военном летчике» эта терминология использована минимально. Для Сент-Экзюпери война — «это вроде сыпняка»...)