Мне приходилось ошибаться в оценке значимости

Мне приходилось ошибаться в оценке значимости, интересности тем, выбранных для моих книг. Более углубленные политические размышления, вероятно, помогли бы мне, как говорится, поставить вещи на свои места.
Приурочив действие романа к той или иной эпохе (с моей точки зрения, первенство должно принадлежать нашей), романист волен как угодно обращаться с хронологией и даже вводить время, не затронутое романом, например в форме авторского вмешательства. Должен покаяться: я не всегда умел пользоваться этой свободой и замыкался иногда в рамки традиционного повествования, о неудобствах которого сегодня я сужу с большим основанием. Но следует напомнить в мою защиту, как тяготел и тяготеет еще и поныне над сознанием писателей нашего времени роман XIX века (которым я не устану восхищаться до конца своих дней)! В этом смысле принесла некоторую пользу реакция на него, обозначаемая термином «новый роман», который охватывает столь различные литературные явления. Однако мне представляется несравненно более плодотворным то обновление романа, которое произвел Арагон. Нам нужны примеры, а не теории.
В свободном романе, идеал которого я здесь пытаюсь определить, персонажи уже не предстают в двойном освещении — фигуративного изображения и традиционного психологического анализа. Как учит нас современная наука, реальность человеческой личности в ее телесном и даже морфологическом аспекте уловить куда труднее, чем это долгое время думали писатели. К тому же бывает и так, что герои романа возникают во всей своей неопровержимой истинности как раз тогда, когда автор не направляет на них луч света. Каких только признаний не услышишь от этих героев, стоит только писателю хоть на минуту оставить их в покое! Если сегодняшний романист берется сделать созданные его воображением существа как можно более правдоподобными, он уже не может игнорировать, например, психосоматические концепции, позволяющие схватить человека во всей бесконечной сложности целого (или хотя бы внушить читателю мысль об этой сложности), так же как не может отвернуться от открытий современной психологии (в частности, открытий, касающихся явления человеческой речи).
Но вопреки выводу, который можно было бы сделать из вышесказанного, углубление наших знаний о человеке не обязательно должно вести ко все большей индивидуализации героев. Почти весь роман от самых истоков этого жанра основывался на теме исключительной судьбы. Примеры тому мы находим у Стендаля и Бальзака (у последнего в меньшей степени, потому что в «Человеческой комедии» среда, окружение сводят выпячивание героя к более разумным пропорциям). В XIX веке только Флобер в «Воспитании чувств» и Золя во многих романах сумели порвать с этой, по сути дела, романтической традицией и дали место в литературе рядовому человеку. Последнее прилагательное вовсе не подразумевает посредственность, незначительность. Во всяком случае, уже не подразумевает в наши дни.