Марсель Швоб придерживается того же мнения, что Карлейль

«Биографы,— пишет он,— полагают, что нас может интересовать только жизнь великих людей. Искусству чужды эти соображения. В глазах художника портрет неизвестного работы Кранаха так же ценен, как портрет Эразма. Эта картина неподражаема не благодаря имени Эразма. Искусство биографа должно было бы состоять в том, чтобы придавать такую же ценность жизни безвестного актера, как жизни Шекспира. В силу низкого инстинкта мы с удовольствием замечаем укороченность стерномастоидного мускула в бюсте Александра или прядь волос на лбу Наполеона. Но улыбка Монны Лизы, о которой мы ничего не знаем (быть может, это лицо мужчины), куда более загадочна, и гримаса на картине Хокусаи наводит на более глубокие размышления. Тому, кто захотел бы вступить на поприще, где с таким блеском подвизались Босуэлл и Обри, без сомнения, следовало бы не описывать во всех подробностях самого великого человека своего времени и не характеризовать самых знаменитых людей прошлого, а с такой же доскональностью рассказывать неповторимую жизнь безвестных людей, будь то люди, достойные преклонения, заурядные или преступные».
Несмотря на все обаяние этого отрывка, я не нахожу справедливыми выраженные в нем идеи. Ведь жизнь безвестных людей не оставляет следов — разве только представить себе гениального человека, который писал замечательные письма, никогда не публиковавшиеся. Но, публикуя их, этого человека тем самым включают в разряд выдающихся писателей. У романиста совсем иной выбор, чем у историка. Он не связан клятвой быть правдивым и пользоваться только подлинными документами и фактами. Он, следовательно, вправе вывести безвестного, заурядного человека и приписать ему те или иные речи и размышления. Но как быть бедному биографу, что может он сказать о человеке, который не оставил ни писем, ни дневника, ни свидетельств друзей, ни следов своей деятельности? Тут у него нет иного выбора, как повествовать о жизни лица, с которым он жил. Без сомнения, такой писатель, как Босуэлл, смог бы «босуэллизировать» какого-нибудь своего безвестного друга, как он «босуэллизировал» доктора Джонсона, но это было бы не так интересно.
Есть и другой довод в пользу выбора лиц, игравших важную роль в истории или в искусстве, и он состоит именно в том, что выражение «играть роль» здесь не просто метафора. Человек, выполняющий высокую функцию, будь то функция монарха, функция полководца или та особая миссия, которая внушает поэту уважение к своему таланту, волей-неволей действительно играет роль, а потому его личность в какой-то мере утрачивает ту непостижимую сложность, которая свойственна всякой человеческой личности и которая придает ей органическую, а не искусственную цельность. Великий человек (а часто даже король, которого нельзя назвать великим человеком) формируется своей функцией: он бессознательно пытается сделать из своей жизни произведение искусства, стать тем, кем хочет видеть его мир, и таким образом приобретает — не вопреки себе самому, но помимо своей воли и независимо от своей натуры — характер изваяния, который делает его хорошей моделью для художника. Не случайно Стрэйчи выбрал королеву Викторию; если бы королева Виктория не была королевой, она была бы, пожалуй, занятной старой дамой, но не была бы исполнена той странной и тонкой поэзии, которую придает ей смешение качеств самой заурядной женщины с необходимой для королевы цельностью характера.