Магерни и форма

В железобетоне нет никакой красоты, это всего лишь прочный цемент. И однако если есть материал, покорный идее, то именно железобетон. Дворец может возникнуть сначала в идее, потом — в чертежах и планах на бумаге; от чертежей и планов переходят к пустотелой опалубке; опалубка устанавливается; дом будет залит в нее по частям; нет такого изгиба, карниза, рельефного орнамента, который нельзя было бы отлить этим способом; железо послужит каркасом и обеспечит любой смелый замысел. Так почему же мы заранее уверены, что подобный дворец окажется Уродлив?
Я настаиваю на удивительном парадоксе. Мы в этом убеждены, хотя у нас нет никаких доказательств. Человек, обладающий вкусом и посвятивший тридцать лет жизни созерцанию прекрасных архитектурных форм, тем не менее совершенно неспособен придумать прекрасную форму, сколько ни верти он карандаш. Между тем есть деревенские церкви, где все прекрасно. И даже колоколенка, внутри которой проходит лестница, украшает эту церковь. И она всегда будет предметом подражания. Но вот что еще удивительнее — попробуйте скопировать в железобетоне самую прекрасную из моделей, копия окажется уродливой. Вы протестуете, вы говорите, что я не могу знать этого заранее. Но достаточно показательны сами произведения. Кованое железо — прекрасно: литье — уродливо. Литые украшения наших подоконников скопированы с прекрасных моделей и все как одно безобразны. Им не хватает печати художника, печати труда и общего замысла. Быть может, следовало бы сказать, что прекрасное всегда непреднамеренно и узнается уже после того, как создано. Вы отворачиваетесь даже от медного подсвечника, стоит вам заметить линию отливки, ничтожные вздутия, короче, любые следы механического воспроизводства.
Мы называем стихотворение дидактическим, когда видно, что его идея существовала прежде, чем поэт сообщил ей форму. А он ведь содеял чудо, уложив эту идею в точный размер, вбив, где следует, рифмы. Но истинный поэт все же тот, кто находит идею, выковывая стих. Посыл должен быть в самой рифме. Должно быть ощутимо, что в прозе писатель не воспользовался бы этим оборотом и что именно прекрасная рифма принесла с собой блестящий образ, которого ничем нельзя было бы объяснить, даже оправдать, не будь необходимости в рифме. Это чудо, и ухо читателя к нему неизменно чувствительно; повторяющееся чудо. Нечто подобное свойственно и прекрасной прозе, как я отмечал вчера, говоря о Шатобриане; в том, что мы называем афоризмом у Паскаля или Монтескье, есть нечто, чего нет в самой идее, но что ей отвечает, освещает или сообщает ей завершенность; и при этом ощущаешь — меткое слово не было бы найдено, не вытекай оно из предшествующего; это счастливый штрих, который Удивляет самого мастера.
Клодель сказал о соборах нечто такое, из-за чего стоит прочесть «Весть, поданную Марии», хотя вообще-то я не нахожу в этой драме ничего, о чем стоило бы задуматься. Простодушный строитель соборов там недвусмысленно заявляет, что у него нет заранее никакой идеи о соборе; однако он принимается за дело и строит, как строится; каждый следующий камень несет с собой идею. Очевидно, и Шекспир предусматривал заранее только, что выведет на сцене Гамлета, мстящего за отца. Величие Шекспира в непредвиденных находках; но и материал ему сопротивлялся. Актер — то низенький, то высокий, то толстый, то тощий,— наличие шпаг на складе реквизита, необходимость в хорошем фехтовальщике, комики, которых нужно использовать в трагедии, статист, случайно оказавшийся пьяным, актриса, которая хорошо поет,— вот его разнокалиберные камни. Наши же драматурги начинают с идеи и персонажей; отсюда и эти железобетонные трагедии.