Литература состоит из тех, кто пишет, и тех, кто читает

И если бы первые упорно исключали из своих творений любой эпический элемент, любой мотив всеобщности и братства людей — они предали бы человека. И тут-то во весь рост обнаружился бы их эгоизм, столь искусно скрытый за изысканными пристрастиями и утонченными соболезнованиями.
Празднование всяческих юбилеев, несмотря на известную искусственность подобных мероприятий, имеет и свою положительную сторону: они высвечивают и самого художника, и его творчество. Важно заметить, что пятидесятилетие со дня смерти Толстого приходится как раз на период увлечения ирециозностыо, преклонения перед формой, гонгоризма.
Мир Толстого богат и всеобъемлющ; мы учимся у него масштабности, щедрости и вдохновению; талант его — прекрасный пример уподобления гения своему народу. В романе «Война и мир» частное и общее сплавляются в огне горящей Москвы, который освещает и преображает судьбы двух семейств. Как живой встает перед нами Кутузов, воплощающий в себе русскую душу, и родственный ему образ Наташи Ростовой, наделенной, казалось бы, всеми чертами «героини романа» и вместе с тем такой неповторимой, такой незабываемой. Люди разные. Народ единый. История. И как бы нп кривились сердитые молодые люди при упоминании о «Войне и мире», роман этот по-прежнему «в цене», пользуясь пошлым термином, вошедшим в моду.
Но, приблизившись к творчеству Толстого через торжественные врата юбилея, можем ли мы не увидеть, как щедро объединяет он индивидуальное и всеобщее, филигрань деталей и эпическую мощь! Ибо этот гигант, который умел любить весь свой народ в целом, умел при этом передать всю прелесть неповторимости человеческих судеб.
«Война и мир»? Да. Однако все творчество Толстого могло бы называться «Жизнь и смерть». В противоположность испанскому «Viva la muerte!» смерть вдохновляет художника в той же мере, что и жизнь. Одна как бы перекликается с другой. В творчестве писателя они ведут тот же диалог, что и в его жизни. Еще Горький заметил, что тема смерти стоит в центре творчества Толстого. «Всю жизнь он боялся и ненавидел ее, всю жизнь около его души трепетал «арзамасский ужас», ему ли, Толстому, умирать?»
Этот прекрасный отрывок может прийтись кое-кому не по вкусу. Подобное вмешательство писателя-демиурга на первый взгляд кажется легким. Но вскоре появляется Азраил. На наших глазах писатель перевоплощается в своего персонажа, мистически предвосхищая собственную смерть! Смерть побеждена. Луч света. И в этом жизнь.
Всем большим художникам в равной мере открыт и внутренний мир человека, и внешний мир. Марсель Пруст не исключение из этого правила: он провел через собственный мир целое общество.
Если наших сердитых молодых людей так отвращает в Толстом общественный пафос и народность его персонажей, то почему бы им не обратиться к внутренней трагедии писателя, почему не почерпнуть из нее то, что так мило им в поглощаемых ими, кстати сказать в ущерб желудку, произведениях? У Толстого они откроют для себя многое из того, о чем они и не подозревали. В конце концов, так ли важно, что пробудит интерес к писателю? Андре Жид, индивидуалист до мозга костей, признающий лишь субъективное начало, любил именно Толстого и Золя, любил за все то, чем они обладали и в чем ему было отказано. Может быть, тогда-то наши поклонники сверхизящного поймут, почему и Альбер Камю был в равной степени восхищен Золя и тем, кого Золя называл «великий русский». Дело в том, что Толстой и Золя придерживались одного нравственного принципа: «Борьба — вот смысл жизни!»