Художник-пейзажист не располагается со своим мольбертом где попало

Он останавливается перед пейзажем, говоря себе: «Это подходит, это хорошо ложится на полотно...» Некоторые из великих импрессионистов прогуливались с рамой, которую они примеряли к различным элементам пейзажа, прежде чем выбрать тот, который они попытаются написать. Биограф тоже должен прогуливаться с рамой в руках, и выбор темы для него, пожалуй, самое важное. Есть жизни прекрасные по существу своему и в некотором роде законченные либо в силу стечения обстоятельств, либо в силу внутреннего динамизма личности, как стихийно родившиеся произведения искусства. Иногда они являют ту таинственную симметрию, которая, если она скрыта под достаточно изобильной плотью, сообщает свою красоту человеческим творениям. Жизнь Шелли, например, представляет чудесную естественную композицию; она располагается вокруг двух женщин, Гарриэт и Мэри Годвин; эти женщины соответствуют различным стадиям духовной жизни Шелли, и к каждой из них его влекли довольно сходные чувства. Катастрофа, которой окончилась его жизнь, произошла, когда он был еще очень молод, и чрезмерное многообразие событий, переживаемых человеком, достигшим зрелого возраста, не успело лишить поэта его восхитительной простоты. Байрон гораздо более сложная фигура; романист поостерегся бы измыслить жизнь, столь богатую происшествиями, как жизнь Байрона. Тем не менее и в ней должна таиться внутренняя цельность, которую и следовало бы раскрыть.
Сэр Сидней Ли, касаясь этого вопроса, говорит, что тема биографии «должна обладать известным величием». Можно было бы утверждать, что жизнь всякого человеческого существа интересна и что если бы нашелся биограф, способный проанализировать все мысли, посетившие безвестного нищего, то такой анализ был бы прекраснее и богаче, чем жизнеописание Цезаря. Стерлинг, которому Карлейль посвятил два тома, не был знаменитым человеком, и Карлейль это знал. Вы помните, что он пишет в заключение:
«Эти два жалких тома — все, что осталось в осязаемой форме от деятельности Джона Стерлинга в этом мире... Это непритязательный памятник, который не предназначен увековечить достигнутое величие, но просто показывает в меру своих скудных возможностей, что тут были задатки величия. Как и другие жизни того же рода, как всякая жизнь, эта жизнь была трагедией.
Большие надежды, благородные усилия. При все возрастающих трудностях и препятствиях псе с той же доблестью возобновляемые мужественные усилия — ив результате смерть... Эта жизнь не может приковывать внимание мира, но тем не менее скромно взывает к нему, и, быть может, если ее как следует изучить, она вознаградит тех, кто окажет его ей».