Гуманизм сострадания

Слов нет, гуманизм сострадания — это не подлинный гуманизм, это не гуманизм мужества и надежды. Речь идет о другом: изображая кошмар человеческих отношений в окружающем его мире, Франсуа Мориак не отказывает человеку в праве на счастье и, вольно или невольно, ведет нас к мысли о том, что виновник бед и страданий — не человеческая натура вообще, а какие-то силы вне ее.

Правда, он нередко спешит сам себя поправить, сказать общие слова о слабости и греховности «человека вообще», однако художественную логику — даже собственных книг — не так-то легко опровергнуть...
В маленьком заморыше Гийу писатель увидел то, чего не замечает в ребенке его мать. Он видит большие, бархатистые, темные глаза. Он приводит его в дом учителя, и там из-под личины уродливой мартышки вдруг проглядывает живой, любознательный, легко ранимый человечек. Забыв на миг о своем страхе перед жизнью, мальчик выпрямляется, и перед нами обычный ребенок, милый и непосредственный, который любит Жюля Верна и с удивительной тонкостью чувствует романтику его книг. Лишь на несколько минут перестали люди топтать и оплевывать это слабое существо (учитель «почти не дышал, как бы боясь вспугнуть дикую птичку») — и человек, живущий в «обезьянке», уже не боится дневного света. Писатель рад отметить это пробуждение истинного человеческого начала в ребенке. И со скорбью ведет он повествование дальше: снова забивается человечек в темные глубины, опять перед нами угрюмая мартышка.
Кто же виновен в мучениях мальчика? Больше, всех тиранит его собственная мать. Но, по Мориаку, г-жа Поль де Серне — сама жертва, жертва жестокого уклада жизни. И она, и ее муж, и старая баронесса — все; каждый по-своему, в разной мере — и палачи и жертвы. В страданиях людей виноваты не люди, а извечный порядок вещей — не социальный, не общественный порядок, а установленный богом закон природы, закон, которого не изменить. Так считает Мориак; ибо он — католик.
Мориак рисует современную ему жизнь как честный свидетель, но этот свидетель время от времени — довольно часто в конечном счете — черпает мужество для обличений в своих религиозных убеждениях. И эти же убеждения нередко мешают свидетелю сказать правду — всю, до конца.
Мориак считает, что окружающий его уклад находится в вопиющем несоответствии с догмами христианства; он обличает мерзость этого уклада — и обличает порой так беспощадно, что и сам он, и читатель, и персонажи забывают про католическую позицию, которая служила писателю стартовой площадкой для критики. И уже ясно читателю, что источник бед — не извечный закон природы, а конкретный строй, при котором люди не могут не мучить друг друга. Но когда читатель уже все понял, уже проникся этим ощущением, автор вдруг вспоминает о христианской благодати, об очищении, обращении, искуплении. Трудно трезвому свидетелю ужиться с благочестивым проповедником...
Так, может быть, корень зла все же не в человеке и не в установлениях всевышнего? Может быть, зло коренится в общественных порядках, в косности, которая и калечит жизнь отдельного человека?.. Ведь было время, когда Поль «жадно воспринимала весь зримый мир», мечтала об иной, удивительной жизни... А когда спустя много лет после несчастливого замужества встретила она человека, которому смогла открыть душу, вокруг поползли сплетни. И еще одна черточка: «Вдруг для нее стало нестерпимым, что эти лживые наветы доходят до какого-то учителя, с которым она никогда не перемолвилась ни единым словом... Поль не могла примириться с мыслью, что учитель еще один лишний день будет считать правдой те мерзкие слухи, которые о ней распустили».