Гойя реагирует на сифилис

Если Гойя реагирует на сифилис, погружаясь в тысячелетний кошмар, а Ватто 1 — на чахотку, предаваясь музыкальным мечтаниям, то одна цивилизация защищается от судьбы слиянием с космическими ритмами, а другая —забвением о них; и однако в искусстве обеих есть для нас нечто единое — оно несет в себе защиту против общего врага: в соборе, населенном статуями, не- христиане ощущают не столько самого Христа, сколько защиту христиан — через Христа — от судьбы. Искусство, полностью чуждое этому извечному противоборству, не более чем проявление пресыщенности, оно для нас мертво. В противоположность цивилизациям, которые создали себе прошлое, населив его идеальными союзниками, наша художественная культура преображает собственное прошлое в чреду преходящих ответов на неотступный вопрос.
Ценности, воплощенные и порожденные художественным гением (гением, а не представлениями определенной эпохи), тоже клонятся к закату для общностей, к которым адресуются — будь то христианский мир или любая другая духовная культура,— едва перестают служить защитой, но как только возникнет ощущение, что они могут защитить других людей, они возрождаются. Не следует, однако, видеть в некоторых из них своего рода предвосхищение наших собственных сегодняшних ценностей; мы на-следуем не столько ту или иную в отдельности и даже не все в сумме, сколько их сокровенную сущность и, главное, то глубинное течение, которым они порождены. Мы, наконец, осознали их подлинную природу, подобно тому как гегельянство осознало не некие позабытые ценности, но самое историю, именно наша цивилизация в ее противоборстве с судьбой впервые использует как оружие искусство в его целокупности, высвобожденное нашим искусством. Возрождение не поставило те несколько великих греческих творений, с которыми оно познакомилось, выше александрийской скульптуры — не поставило «Кору Евтидика» выше «Лаокоона». Именно мы — с того самого момента, когда творчество превратилось для наших художников в высшую ценность,— именно мы, а не наши потомки открываем сокровищницу веков; мы вырываем у прошлого смерти живое прошлое музея. И здесь показательна сама наша восприимчивость к искалеченной статуе, к извлеченной из раскопок бронзе.