Фрейд был совершенно прав, подвергнув анализу именно грезы

В самом деле, недопустимо, чтобы эта важная сторона психической активности (потому хотя бы, что с рождения человека до его смерти мысль не обнаруживает никакой прерывности и частицы грезы, во временном отношении,— даже если рассматривать только чистую грезу, то есть сновидение,— не уступают по общей сумме частицам реальности или, проще сказать, частицам бодрствования) оставалась в таком пренебрежении. Крайнее различие в значительности и серьезности, которым сознание обычного наблюдателя наделяет происходящее наяву и происходящее в сновидении, всегда меня изумляло. Ведь человек, когда он выходит из сна, становится прежде всего игрушкой собственной памяти, и в нормальном состоянии эта последняя забавляется тем, что смутно воссоздает для пего обстоятельства сновидения, лишает сновидение всякой насущной значимости и возводит единственный определитель к той точке, в которой, как ему кажется, он несколькими часами раньше с ним расстался: к такой-то твердой надежде, к такой-то заботе. Ему мнится, что он продолжает нечто заслуживающее усилий. Сновидение, таким образом, оказывается всего лишь чем-то привходящим, как и сама ночь. И подобно ей, оно, как правило, ничему не учит. Это странное положение вещей требует, на мой взгляд, кое-каких уточнений.
В тех границах, в каких сновидение протекает (считается, что протекает), оно, по всей видимости, непрерывно и отмечено признаками упорядоченности. Только намять присваивает себе право делать в нем сокращения, не учитывать связок и являть нам скорее ряд сновидений, нежели сновидение. Точно так же действительность ежемгновенно являет нам четко очерченные изображения, взаимообязанность которых обусловлена нашей волей . Необходимо заметить, что у нас нет никаких оснований предполагать большую распыленность составных элементов грезы. Я сожалею, что приходится употреблять выражения, в принципе грезе чуждые. Когда придет время логики и философии спящих? Я хотел бы спать так, чтобы вверять себя спящим, подобно тому как вверяюсь тем, кто читает меня, широко раскрыв глаза; чтобы в этой стихии лишить господства сознательный ритм моей мысли. Быть может, тот сон, какой видел я сегодня ночью, продолжает другой, увиденный в ночь предшествующую, и будет продолжен с похвальной точностью в следующую ночь? Как говорится, вполне возможно. И поскольку никоим образом не доказано, что «действительность», меня задевающая, удерживается при этом и в состоянии сна, что она не тонет в беспамятстве, не должен ли я приписать сновидению качество, в котором порой отказываю действительности, а именно убежденность в его бытии, на какое-то время лишающем меня возможности в нем усомниться? Не должен ли я в большей степени полагаться на свидетельства грезы, нежели на возрастающий с каждым днем уровень самосознания? Нельзя ли использовать также и грезу для разрешения кардинальных вопросов жизни? Тождественны ли эти вопросы в обоих случаях, и содержатся ли они уже в грезе? В самом ли деле греза менее чревата возмездием, чем все прочее? Я старею, и старит меня, быть может, не столько действительность, сколько греза: мое к ней пренебрежение.