Эколь де шарт

После окончания лицея я сдал выпускные экзамены. Я хотел продолжить свое литературное образование и стал посещать в Сорбонне подготовительные курсы при литературном факультете. Там я учился у Эмиля Фаге. Его заинтересовали мои сочинения, которые я тщательно отделывал, чтобы привлечь его внимание.
По утрам в воскресные дни он по-дружески принимал меня в своей живописной лачуге, в начале улицы Монж. Это было нечто среднее между сараем и фургожш. Он советовал мне писать и даже печатать критические статьи, чтобы «набить руку»...
Провалившись в июле на вступительных экзаменах и теряя мужество при одной мысли о новом учебном годе, о латинских и греческих переводах, я поддался внезапному соблазну: без ведома своих родителей, не поделившись ни с кем своим замыслом, я, не отрываясь, занимался в течение всех четырех каникулярных месяцев, чтобы подготовиться к конкурсу для поступления в Эколь де шарт.
Набрасывая портрет молодого человека, каким я тогда был, я как-то написал: «Он поступил в Эколь де шарт, как заходят в подворотню, чтобы переждать ливень».
Это действительно было так. Переждать? Но зачем? Пока я немного повзрослею, пока меня призовут в армию. И главное, пока я наконец смогу заявить отцу: «Я хочу писать романы». Итак, в октябре я пришел сдавать вступительный экзамен. Мне повезло, и я был принят.
Это внезапное решение, оторвавшее меня на несколько лет от литературы и окунувшее меня с головой в изучение средневековой истории, имело в конечном счете счастливые последствия.
Внимание, которое мне пришлось уделить прошлым векам, породило во мне склонность к истории и интерес к современным событиям. До этого времени они меня мало интересовали. Настолько мало, что даже «дело Дрейфуса», его трагические перипетии и неожиданные повороты воспринимались мною как-то со стороны, и если не с равнодушием, то без всякого волнения. Впоследствии я увидел, что это дело имело первостепенное значение для понимания современной эпохи.
Мое тогдашнее отношение к этому делу объясняется тем, что ко времени ссылки Дрейфуса мне было лишь тринадцать лет, а в глазах лицеиста со школьным кругозором, который черпал свои сведения только в запальчивых и противоречивых газетных статьях, все «дело» представлялось клубком запутанных обстоятельств, догадок и предположений. Даже у взрослых оно вызывало бесконечные и бесплодные споры!
Благодаря появившемуся у меня интересу к истории я впоследствии уделял большое внимание политическим событиям, свидетелями которых были мои герои. Для меня стало невозможным представлять себе современного человека в отрыве от общества и своей эпохи.
Я обязан Эколь де шарт также и тем, что приучился к методической работе, к известной умственной и нравственной дисциплине, ставшей моей второй натурой. Скрупулезная точность начала представляться мне совершенно необходимой для создания книги, достойной доверия и уважения. Это была та самая точность, которой добивались в своих исследованиях беспристрастные историки, не разрешая себе ни малейшего утверждения без предварительной тщательной проверки. До этого я никогда не интересовался наукой, не имел никакого общения с учеными, и только преподаватели Эколь де шарт открыли мне, что такое научная совесть и профессиональная честь добросовестного исследователя. Я знал ученых, которые, не колеблясь, публично отказывались от результата нескольких лет упорного труда, так как убеждались, что обманулись в предпринятых ими поисках истины. Соприкосновение с такого рода людьми оставило во мне неизгладимый след. Их пример внушил мне постоянное недоверие к работе, сделанной на скорую руку. Перед тем как приступить к новой книге, я всегда собирал побольше сведений, накопляя материал, чтобы свести к минимуму возможность ошибки и не поддаться соблазну импровизации. Это вызывалось не столько чрезмерной фетишизацией точности, сколько потребностью быть уверенным в подлинности материала. Маниакальная тщательность, с которой я отделывал некоторые свои ромапы (во всяком случае, некоторые части их), напоминали мпе работу студента Эколь де шарт над каким-нибудь исследованием. Самое забавное заключалось в том, что мне казалось, будто таким путем я сообщаю особую значительность своему произведению, тогда как в действительности я, вероятно, лишь загромождал его...