Дыхание Великих революций веет в романах Островского и возвышает их.

Так что выпуск в свет этих книг к годовщине Октября как нельзя более уместен. Найдутся двуличные люди, которые скажут: «Октябрь, да, конечно, Октябрь... и если бы Октябрь продолжался, поверьте, я бы...» Так вот, сегодня Октябрь продолжается в Островском. Его идеи нимало не утратили ни своей значимости, ни своей силы. Сегодня молодые строители Куйбышевской ГРЭС записывают в книгу музея Островского: «Пример Николая Островского зовет всех комсомольцев, всех строителей Куйбышевской ГРЭС к новым подвигам». Сегодня рабочие и инженеры Грозного, обсуждая свои задачи, выносят такую резолюцию: «Верные памяти Николая Островского, мы обязуемся одержать победу в борьбе за досрочное выполнение государственного плана...»
Верность памяти и примеру писателя... Литература порвала свою помолвку с королевичем, она спустилась со своего трона и вступила в брак с Человеком.
Итак, прежний образ писателя отжил свой срок, он стирается, вернее устаревает. Писатель-тайнописец, гонимый вульгарной и непонятливой толпой, ведущий диалог в пустоте с неведомой родственной душой, открывающий некое избранное существо, в коем узнает себя горделивое «я». Писатель-пеликан, писатель-альбатрос, полубог, могучий, одинокий, с глазу на глаз беседующий с Вечностью, поэт-Моисей, путеводитель человечества, чья мысль взмывает над головою грубого лорд-мэра, царь, изголодавшийся по наслаждениям, бунтарь, жаждущий крови: поэт — Стелло. За ними следует новый писатель, чья единственная забота — люди и правда, и, высвобождая одну, он помогает освободиться другим,— не снисходя к ним, а так, как всякий человек должен помогать всем остальным людям. «Вот я и снова в строю,— с удовлетворением восклицает Островский,— а это главное!»
«Необыкновенно скромный», как справедливо отмечает Анна Караваева в сопроводительной статье к «Рожденным бурей», он знал, что в конечном счете все наши достоинства и все наши поступки — это достояние общества, для которого мы живем и трудимся.
Николай Островский являет собой образ писателя, которого можно определить как антипод Андре Жиду. Самое личное вовсе не есть самое общее. Гуманизм восстает против индивидуализма. Не заботься об оригинальности. Говори о мире и о людях, и говори правду. А сказать ее ты сможешь, только если у тебя хорошо поставлен голос. Оригинальность, если она не более как плод твоей изощренности в мастерстве,— это самая ребяческая игра. Как бы рельефно ни обрисовывало их твое перо, все равно, не верь, будто твой собственный опыт, твое собственное лицо представляют какой-то интерес потому, что они твои, принадлежат тебе, писателю. Надо еще, чтобы люди признали их, чему-то на них научились. Островский говорил, что можно найти множество отдельных случаев, которые интересны лишь сами по себе. Их забываешь, едва повернешься к ним спиной. Всякому писателю надо бояться такого результата.