Два крупнейших имени мировой литературы

Однако именно в эту эпоху появляются два крупнейших имени мировой литературы: в живописании душевных движений, в проницательности и целеустремленности психологического анализа нет никого выше или даже равного Стендалю. И ничто в мире не сравнится с поразительным монументом Бальзака, этим романом, в котором две тысячи персонажей, этой Суммой Стремлений и Страданий человеческих, где не упущены ни самые тонкие, ни самые грубые переживания.
И наряду с этими двумя гениальными исполинами — которые, в конце концов, могли бы быть только исключениями из общего правила — французский роман дает на протяжении сорокалетия немало произведений и имен, возвышающихся надо всем, что было до и после. Санд в «Консуэло» создает шедевр чисто романического произведения и даже романической мудрости; Мериме демонстрирует в своих новеллах, какой силы можно достичь без всякого напряжения только точностью и безошибочным искусством расстановки деталей. Чуть позже великий Флобер познакомил нас с мучительной схваткой — до сих пор еще недостаточно понятой — яростного, необузданного искусства и нежной скрытной души; его стиль, при всей своей статичности,— самый удивительный в нашей литературе источник, где все окаменевает, но где под мрамором струится слезами живой родник. К 1870 году написали свои основные произведения не только братья Гонкуры, вскоре после 1870 года создали свои шедевры два самых знаменитых писателя следующего периода: Золя — «Терезу Ракен», Доде — «Малыша». Гюго показал весь свой блеск в «Соборе Парижской богоматери», всю свою мрачную мощь в «Тружениках моря»; но истинный его шедевр — «Отверженные», роман недооцениваемый сегодня, но полный замечательных вещей, равные которым мы находим только у Достоевского.
Наконец, на протяжении этого сорокалетия, как и в течение всей нашей литературной истории, медленно продолжали накапливаться романы, резюмирующие в единственной книге весь смысл жизни их авторов: подымаясь над своими изысканными новеллами, Жерар де Нерваль пишет «Аврелию» 13, самое прекрасное из произведений о том, что по ту сторону разума. Фро- мантен в «Доминике» 14 создает единственный в нашей литературе роман самоотречения. Барбе д'Оревильи 15 и Дюма-сып по- новому открывают в «Старой любовнице» и «Даме с камелиями» горечь любви: двадцать лет спустя после «Исповеди сына века», пятая часть которой — одна из вершин психологического романа.
Какой поразительный расцвет романического гения обнаруживает это сорокалетие... И какая безошибочность в понимании самой сути романа: даже когда автор проповедует, главным для него все же остается повествование; действие и персонажи нас увлекают, мастерство прозы представляется в эти годы таким же сильным, как мастерство рисунка во Флоренции к 1500 году или мастерство яшвописи в Венеции двадцатью годами позже: оно возвышает посредственности, вроде Готье, исторгает хорошие романы из людей, которым в иную пору не под силу было бы рассказать самой простой истории, вроде Ламартина или Сент- Бёва...
Почему же роман, как будто покоривший литературу, одержавший, казалось бы, окончательную победу, столь быстро сбился с пути?
В период с 1870 до 1900 года от романистов высокого класса продолжающих традиции сорокалетия, остается лишь один — это Ги де Мопассан. Еще продолжают творить крупные романисты, появляются другие заметные фигуры, но все они отклоняются от столбовой дороги романа.