Для поэзии этот вопрос очень важен

А если поэт предпочитает дать «разуму блуждающие крылья» , если он в первую очередь творец, созидатель, изобретатель, Хайфа поэтических образов (почему Хайфа? Потому что разносчики — свои товары они не носили на лотках, а возили на трехколесных тележках — развозчики фирмы «Плантатор из Хайфы» остаются для меня сказочными персонажами, бродячими поэтами,— вот видите, меня не поняли, нужно было зажечь фонарь... О бессмертный Флориан!), а если, говорю я, поэт не рассуждает, а предпочитает потрясение, огонь, кремень случайных столкновений — вслед за китайцами скажем, что один образ стоит десяти тысяч слов! — если эллипсис, даже иногда опечатка (не банальная опечатка, а замены буквы на букву, отчего резко меняется смысл), если нагнетание слов или их искажение, растяжение их или укорочение придают стиху неожиданность вспышки, незабываемость, уникальность — вроде элюаровского «Земля как синий апельсин»,— если благодаря ли счастливому стечению обстоятельств, или усилию воли, или удивлению, или раздумью поэт становится алхимиком, если, наконец, его словарь, окропленный радостью, внезапно начинает зеленеть, цвести и щедро рассыпать по полям текста зрелые семена, если поэт все вокруг преображает... может быть, хватит уже этих бесчисленных «если»?.. Слова и краски, которые употребляет поэт, — они те же, они ваши, да вот в чем беда: электричество часто не загорается. Свет (флориановский!) придет только от вас.
Отсюда и эта трудность — быть понятым. Поль Дерулед, от которого ничего не осталось, кроме имени, вписанного в таблички — в названия улиц — вояками, пребывавшими у власти, этот фигляр и трубач в красных штанах своими стихами трубил сбор в 1914 году. Зазывала и вербовщик, Дерулед был понят. Но был ли понят задолго до него Малларме, были ли поняты в 1912 году Сапдрар и Аполлинер, был ли понят Эльсками? А Верлен, над которым общество благонамеренных завсегдатаев салонов умело только смеяться за его страсть к абсенту, а умерший от голода Дёбель, а Пьер Реверди, и сколько еще подлинных художников, творивших новые формы, новый язык и новые созвучия,— Мы хотим подарить вам бескрайние странные дали,
Где цветущая тайна сама к вам доверчиво в руки идет... — кто, кроме поэтов, кроме самих же художников и считанных юношей, — кто тогда их услышал? Сколько времени должно было пройти, чтобы люди прочитали наконец Лафорга и Рембо? Единицы, немногие — нужно, правда, признать, что с каждым годом их становится больше,— лишь эти немногие знают, что ни логический анализ, ни ходульное пустословие, ни блестящее красноречие, ни безудержная риторичность никогда не заменят поэтического дара. Дара, в котором всегда есть что-то таинственное. Да так оно, в сущности, и должно быть. Поэзия — язык посвященных. Графство Венессен, где я увидел свет как поэт, Во и двор короля Рене, Вильнёв-лез-Авиньон — разве это не те же края, что и родина Раимбаута Оранского, того трубадура XII века, чьи «строки я так люблю повторять: «Я задумчиво и бережно сплетаю драгоценные, невнятные и красочные слова и, старательно их шлифуя, соскребаю с их помощью ржавчину, чтобы сделать чистым и ясным свое смутное сердце».