Дефиниция классичности

Дефиниция классичности, которую я ищу, перелистывая наследие Прево, должна быть найдена в самой его мысли, в содержании его творчества. Я разделяю здесь только для удобства, ибо и в том и в другом содержится единый урок гуманизма и мужества. Даже его романы обнаруживают классическое качество книг долгой жизни: они написаны для своего времени и в свое время, они написаны для будущего, для грядущих поколений, каждое из которых на свой лад найдет в них для себя пищу.
Да, эти несколько романов — за редким исключением, романистом человек становится в зрелом возрасте, накопив жизненный опыт, сформировавшись,— необходимо прочесть каждому, кто хочет познакомиться с той эпохой между двух войн: с ее неуверенностью, ее растерянностью, ее надеждами, с атмосферой Парижа тех лет и с воздухом французской провинции, с социальными трагедиями. Та пора, когда ночь сплелась с зарей, оживает в его повестях и романах. Живешь ею вновь, и одновременно рождается греза, которая, транспонируя эпохи и смеясь над исторической точностью, навевает нам мысли об аналогиях, повторах, вносящих легкий смысловой сдвиг в понятия. А именно эта сообщает жизнь произведению.
Сегодня никто не напишет такого романа, как «Братья Букенкаи». Или, если бы кому-нибудь пришло такое в голову,— сам Прево пас об этом предупреждает,— книга получилась бы плохая. Но как много говорит нам этот точно датированный роман, как глубоко он правдив! Какой истинной жалостью он проникнут к угнетенным, о которых повествует. Об этом следовало бы поговорить подробнее.
Почерпнем из него человеческое великодушие Жана Прево и его мужество. Великодушие без велеречивости, мужество без жеста. Невозможно без волнения переписывать сегодня хотя бы такие строки: «Под прицелом автоматического оружия и под угрозой ожога от отравляющих газов мужество обращается в искусство страдать, почти обнажено, — искусство страдать, продолжая повседневный и монотонный труд, предоставляя думать и желать за себя тому, кто в укрытии, тому, для кого человек — орудие, тому, кому достанется победа и слава.
Но если бы мы отринули культ Ячертвенности, терпение иного рода — активное, созидающее идеи и произведения,— породило бы, возможно, истинное мужество, не нуждающееся для своего проявления в опасности».
Он сказал также, что от имени мужества действие вправе посмеяться над мыслью. С этим можно бы поспорить, если бы сама личная судьба Жана Прево, погибшего в борьбе с нацизмом, хотя и не опровергла его, но многое в нем объяснила своим трудным и поистине героическим синтезом. Он заглядывал далеко вперед, вместе с Роменом Ролланом он заглядывал в те времена, когда отойдет в прошлое «культ жертвенности». На немногих, но согретых горячим чувством страницах, которые он посвятил автору «Над схваткой», мы находим ключ к его собственной жизни: «благородно выбрать свои чувства — то же самое, что последовательно выстроить свои мысли».
Классичность это также — и неизменно — человеческое достоинство.