Читатель удаляется

Читатель удаляется — я же озабочен внезапными откровениями. Должен ли я торопить время или, напротив, оттягивать то, что еще не произошло, хотя знаю и продолжение и вероятный конец?
А герой по-прежнему томится от скуки, скованный рабской зависимостью от всемогущего автора.
Это своеобразный поединок между героем и мной. Я защищаю собственное существование, я доказываю определенную истину, и мое счастье, что в этом я не дохожу до поражения, подобно герою. У меня есть доказательства, целая реальная документация о моем прошлом, которая, будучи вначале несколько туманной и нетвердой, помогает обнаружить в этом прошлом тюрьму без всякой скорби. Герой дает мне больше времени, чем было у меня, потому что он умеет жить и осуществлять свои замыслы лишь в замкнутом пространстве книжных страниц и ситуаций.
Он избегает опасности лишь с нашей помощью и находит себе пропитание лишь ценою наших повседневных забот. Так как же не устать от такого лица, если оно утратило свои черты (очень часто автор схематизирует его), а я могу потрогать кончик носа, свой подбородок или лоб? Может быть, герой всегда завершается только в нас самих?
А что бы делал он на моем месте? Мог ли бы он повторить свои слова и свои обвинения, мог бы искушать меня? Этот герой, который держится нашей плотью и только так вращается на нашей орбите?
Это «бумажный тигр»; его страшатся лишь слабые и угнетенные. Его мыслей и его поступков боятся лишь в том обществе, которое взяло его за образец.
В большинстве случаев мы ищем в словах героя фразы, которые сами не осмелились произнести, возвышенные реплики; если его слабость придает нам смелости, тогда мы позволяем ему поступать, как ему заблагорассудится, мы освобождаем его от ответственности по отношению к нам, мы принимаем его за одиночку, не способного вынести ни обязательств, ни удовольствий в этом мире, который мы хотели бы видеть доступным нашему пониманию. Мы всегда в выигрыше, ибо целью всякого чтения является стремление к тому, чтобы наше собственное непостоянство никогда не было разоблачено.
Станем же той античной статуей, которая вдруг ко всеобщему удивлению появляется из-за олеандров.
Быть может, я говорю о книге, которой не существует, а мы являемся лишь ее беглыми набросками? О книге, в которой мы снова выздоравливаем или заболеваем, о книге незавершенной, у которой есть единственная возможность выразить себя — наше существование, потому что в ней мы видим движение персонажей, ограниченное пределами нашей личности.
Сегодня нет больше персонажей, а есть неприятные существа, которые держатся лишь с помощью комментария, есть вдохновители вымысла, который поддерживается сумятицей и беспорядком, есть движущиеся фрагменты, подобные обломкам стиха, реликтовые приметы общества, которое подвергается опасности, но сохраняет эти образцы в испытанном романическом ковчеге.
Подобное распыление, огорчая нас, одновременно и успокаивает. Мы с доверием относимся к различным изгибам в недрах нашего сознания, которое довольствуется израненной и изломанной мыслью, проявляя бесконечное терпение к поворотам.
«В разбитые окна дует северный ветер и залетают ночные птицы»,— пишет Нерваль. Он добавляет: «Портрет, затуманенный временем, приобретает в своих полутонах причудливый характер, это своего рода мертвая жизнь, тревожащая взор».
Мы, как говорит тот же Нерваль,— «очень красивые призраки». Мы неотступно возвращаемся на места, связанные с загадкой нашего существования, мы страшимся слишком яркого света рассказа, который внезапно освещает фигуру «безумца, ждущего ответа».
Те, на кого снисходит вдохновение,— недолговечны. И догадываемся ли мы, что, отражаясь в осколках зеркал, расставленных по всему нашему жизненному пути, мы мечтаем предстать перед зеркалом без амальгамы, которое откроет нам другой мир и нас самих — тени, безразличные к нашему теперешнему существованию?
Когда зеркала разбиваются, на выручку всегда приходит автор, более или менее удачливо склеивающий кусочки; из наших черт получается коллаж, в котором просматриваются вполне человеческие трещины, получается чуть-чуть дисгармоничная реконструкция, но ничто не нарушает торжественной и величавой позы, которая вызывает паши аплодисменты.