Чем обусловлено то, что некоторые сюрреалистические открытия, несмотря ни на что, сохраняют свою значимость?

В программе-манифесте движения, близкого сюрреализму, мы читали в 1928 г.: «Все ставить под сомнение каждую минуту». Но ведь это — определение научного мышления. Конечно, все это происходило в смутной атмосфере вызова, брошенного явлениям временным, именно в этих условиях сюрреалисты «ставили под сомнение» основание всех человеческих начинаний, на которые они отваживались, не позволяли себя сковывать никакими запретами и отрицали все «самое святое». Но самим этим фактом они открывали научному познанию новые области — хотя бы тем, что привлекали внимание к таким сторонам человеческого поведения, которыми незаконно пренебрегали: к сновидениям, формированию образов, поэтическому вымыслу.
Требуя, чтобы письмо было автоматическим, сюрреалисты освобождали его от так называемого свободного суда человеческого разума, подобно первому астроному, оградившему небо от фантазий богов и провозгласившему, что оно подчиняется своим законам.
У истоков всех областей научного исследования исторически мы находим одну и ту же возмутительную логическую ошибку — это значит, что та или иная область действительности, до этого рассматриваемая как священная, табуированная, неприкосновенная, определяемая внутренними закономерностями (числа, небо, человеческий разум), напротив, принадлежит природе и подчиняется объективно определяемым законам, и это отдает ее во власть человеческой изобретательности, а техника может использовать ее для изменения условий человеческой жизни.
Логичесая ошибка эта носит возмутительный характер, потому что всякое изменение условий человеческой жизни вызывает жестокое сопротивление привилегированных классов, потому что табуирование, сакрализация служат цели защищать какие-то скрытые области, помешать тому, чтобы разум, принадлежащий всем, разоблачил мистификации, которые позволяют меньшинству держать в рабстве большинство, массу, народ.
Весь прогресс человечества, вся история науки — это история борьбы разума против сакрального. И не случайно, что у начала каждой новой научной области — от Галилея до Маркса — высится фигура великого гонимого. Те, кто вынудил Декарта на изгнание, рассуждали правильно: его физика пошатнула «трон и алтарь».
И наоборот, мы видим, как в конце прошлого века «механическая причинность», столь плодотворная после Декарта, становится недостаточной для объяснения новых открытий. Одновременно все, получившие университетское образование в области" отживающих дисциплин, стремятся защищать свои привилегии. Мы видим, как рождается сциентизм, иначе говоря — религия науки, возникающая тогда, когда наука начинает окостеневать.