Автор поручает вести рассказ вымышленному персонажу

Иногда автор поручает вести рассказ вымышленному персонажу, который в свою очередь говорит от первого лица. Это прием уже много сложнее и несет в себе элемент драмы. Если его умело использовать, то в ходе повествования раскрывается образ предполагаемого рассказчика. Кроме того, смещается угол зрения на происходящее, так как рассказчик — это не холодный и беспристрастный наблюдатель, а персонаж, наделенный ярко выраженной индивидуальностью. Искажение событий, возникающее в его пересказе, может и должно представить их в определенном свете, что помогает глубже проникнуть в их смысл. Среди множества произведений этого типа можно назвать «Эпископо» Д'Анпупцио, «Съестную лавку королевы Гусиные лапки» Анатоля Франса, «Униженных и оскорбленных» Достоевского, многие сказки Киплинга, «Путь всякой плоти» Батлера6 и т. д....
И наконец, романист может избрать объективную, повествовательную манеру. Рассказ ведется в третьем лице, как бы неким невидимым свидетелем, не принимающим участия в событиях и излагающим лишь то, что ему довелось узнать или угадать. Эту манеру существенно обогатил Флобер. Он установил правило, предписывающее рассказчику оставаться насколько возможно в тени, предоставляя персонажам объясняться как на сцене, с помощью слов и поступков.
Когда на наших глазах подрастает ребенок, мы невольно задумываемся о характере, о призвании, о будущем этого маленького существа. Мы пытаемся разобраться в побудительных причинах его поступков, понять суть его натуры, различить в облике малыша черты мужчины.
Точно так же, присутствуя при рождении века, мы пытливо вглядываемся в него и строим свои предположения. О двадцатом столетии мы долгое время не смели говорить: его нравственное лицо представлялось еще неясным; казалось, у него не было ни своей индивидуальности, ни своей литературы; даже его желания были поначалу неотчетливы, неопределенны, изменчивы. За ним стоял могучий XIX век, монументальный, полный перипетий, щедрый, грубый, необузданный, богатый талантами и честолюбивыми замыслами. Мы долго продолжали жить этим веком, еще не завершившимся в нашем сердце. Мы долго еще считали себя последними людьми XIX столетия.
Но внезапно мы замечаем, как возникает на горизонте величественный силуэт XX века. Это уже не отрок: вот уже скоро 25 лет, как он царствует. Со своими радостями, страданиями, со своими трудами, ошибками и безумствами он приобретает собственное лицо в истории. День ото дня становится отчетливее, утверждает себя его нравственная индивидуальность. И те, кому предстоит в своих произведениях говорить от лица века, выражать и судить свою эпоху и современников, все яснее осознают выпавшую им миссию.