Арман Лану. Толстой и сердитые молодые люди

В последний раз я встретился с Камю на Университетской улице, у стенда «Нувель ревю франсез». Он говорил о Золя и Толстом с искренним, горячим и глубоким восхищением. Камю не разделял того снобизма, с каким иные обрушиваются на классиков, и тем яростнее, чем талантливей этот классик: на Бальзака, Гюго, Диккенса или Толстого. Камю не был на стороне сердитых молодых людей.
И вправду, так легко обратить в недостаток то, что на самом деле — мощь, широта замысла, умение воссоздать целые пласты жизни народов, понимание их трагедий, осознание постепенного хода истории, воплощение ее живой протяженности в романе. Обратимся к Толстому — сколько кричат о растянутости, условности его произведений, сравнивают их с «романами-фельетонами». Очевидно, исходя из своих изысканных теорий, эти обличители считают смертным грехом классиков уже то, что их в состоянии читать все. И действительно, могут ли вдохновить этих денди, этих апостолов бессюжетной литературы, романов без характеров, без персонажей, без фабулы (да это же прямой упадок интеллекта, фабула!), могут ли, повторяю, вдохновить их художники, которые населили добрую сотню книг целыми народами! Да ведь такой труд под силу только мощному таланту. Где они, великие грузчики нашей Литературы? Их-то силы как раз и не хватает современному роману.
Урок, который мы извлекаем сегодня, отмечая пятидесятую годовщину смерти Льва Толстого, должен прежде всего предостеречь нас от манерности в искусстве, от тех, кто, не желая вмешиваться в общественную жизнь, сознательно замыкается в своем творчестве; урок этот напоминает нам одну простую истину: объем произведения и его связь с жизнью тоже не последнее дело. Толстой возродил в нас способность восторгаться эпопеей. Это-то и почувствовал Альбер Камю. Он жаждал великого.
Сегодня мода на стороне произведений со скудным содержанием и малым объемом. «Мелкие вещи дольше живут...» Не будем от них отмахиваться. И они нужны, и они играют свою роль. Но произведения без поисков, пусть даже исследующие психологию человека или научно-технические проблемы, обречены на смерть из-за отсутствия кровоснабжения. Нужны и Кафка, и Бютор, и Кэтрин Мэнсфилд. Однако стоит ли из-за этого выстраивать заново все перспективы? Любовь лишь к редкому или необычному — один из основных пороков любой эпохи, окрашенной эгоизмом.