Андре Жид

Андре Жид, встретившись с Островским, проявил вполне понятное непонимание. По словам Ромена Роллана, он «не сумел увидеть и услышать»; изобразил Островского как «душу, лишенную почти всякого контакта с внешним миром и не могущую найти места, где можно было бы развернуться». Андре Жид протянул свою руку Островскому как спасательный круг, как средство привязать его к жизни. Но, говорит Ромен Роллан, «на самом деле скорее умирающий мог бы привязать к жизни своего собеседника. Как не почувствовал этого Андре Жид?»
Андре Жид не мог этого почувствовать, несмотря на весь свой ум и все свое любопытство. Потому, что любопытство — слишком мелкое чувство, чтобы проникнуть в такую душу, и потому, что ум Андре Жида был слишком тесно связан со старым миром, чтобы оценить по достоинству такой пример. Их встреча поистине являла собой смену караула. К заступающему на пост отряду принадлежал писатель умирающий. Слепой Островский, парализованный Островский говорил: «Я пишу, я читаю, я изучаю эти документы». До такой степени он забывал о своей судьбе и о мачехе-природе; Островский говорил о Павле Корчагине: «Он как бы забыл слово «я», осталось лишь «мы»; Островский утверждал: «Моя личная трагедия оттеснена чудесной радостью сознания, что и мои руки укладывают кирпичи в великолепную постройку, которую мы воздвигаем, чье имя социализм... По-моему, не существует большей радости, чем радость сражаться за это прекрасное счастье человечества» («прекрасное счастье» — какая эстетическая декларация и какой ответ на зубоскальство собеседника насчет добрых чувств, из которых всегда получается плохая литература!); Островский хотел, говорит А. А. Караваева, достигнуть обобщения, создать типичного героя, а не только автобиографический роман; особенно оп боялся, что «Как закалялась сталь» будет понята как документ, как «индивидуальный случай».
Однако Андре Жид увидел в Островском только «мистика страдания и одиночества, от которых ничто и никогда не могло его отвлечь». Потому что именно таким был бы индивидуалист Аидре Жид, если бы ему пришлось жить слепым и неподвияшым. Островский сам опроверг эту крайне ошибочную оценку Жида, описывая свою беседу с некой американской журналисткой, у которой он в конце концов спросил, почему ее так интересует его скромная особа. «И знаете, оказывается, из соображений гуманности и жалости к человеку. Я понял, что она хочет сделать из меня какого-то аскета, стоика, чуждого этому миру, и мне захотелось дать ей отпор!»
Этика, диаметрально противоположная этике «Плодов земных» 6, этика Горького, учителя Островского, этика настоящих людей, этика «Повести о настоящем человеке», которую у нас недавно опять переиздали,— и это достаточно ясно показывает, что чувство великого не так уж противно французам, как хотелось бы кое-кому доказать.
Отсюда я делаю вывод, что французы прочитают или перечитают книги Островского.