Андре Моруа. О биографии как художественном произведении

Если бы мы могли рассматривать свою собственную жизнь с точки зрения художника, это, несомненно, доставляло бы нам величайшее эстетическое наслаждение. Ни один романист, ни один биограф не покажет нам столь тонкие оттенки чувств, какие мы могли бы наблюдать, рассматривая свои собственные любовные перипетии, свое честолюбие, свою ревность, свое счастье. Номы не способны наблюдать за собой, когда испытываем эмоции. Они слишком сильны и подавляют эстетическую восприимчивость. Пожалуй, было бы уже легче испытывать эстетические эмоции, рассматривая жизнь людей, которые нас окружают, но- почти всегда мы питаем к ним чувство привязанности или, наоборот, неприязни, и сила этих чувств тоже мешает нам рассматривать ее бесстрастно.
Некоторые романисты убивают эстетическое наслаждение, навязывая читателю определенные выводы, претендуя на решение моральных проблем, которые ставят их книги. Но лучшие из них знают, что это не входит в задачу художника. Чехов, например, писал своему другу Суворину: «Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют потому только, что все вопросы поставлены в них правильно».
Но это не единственная причина, по которой роман как бы облегчает бремя наших собственных чувств, наших собственных страстей. В персонаже романа всегда есть известная упрощенность и заданность. Его можно понять. В реальной жизни живые существа — опасные загадки; их поступки не поддаются предвидению; мысли осеняют их и улетучиваются с ошеломляющей быстротой; разобраться в этом хаосе до крайности трудно. Перед лицом наших друзей, наших недругов мы оказываемся как бы перед лицом бесконечно сложных драм, исхода которых мы не знаем и никогда не узнаем. Персонаж романа, напротив, состоит из того, что вложил в него автор; созданный по человеческому разумению, он доступен человеческому разумению. Это уже не божественное, неисчерпаемое многообразие, а относительная простота, отвечающая человеческим возможностям. Конечно, персонаж может быть сложен (у современных романистов он почти всегда таков),но сама эта сложность все-таки упорядочена, и мы можем ее постичь. Возьмите «Passage to India» Форстера; его персонажи весьма нюансированы; он хотел показать и ему удалось показать нам тонкие различия в складе мышления, разделяющие европейца и азиата. Однако его книга ясна; во всяком случае, куда более ясна, чем таинственная Индия, которая состоит из миллионов людей и в которой мы могли бы провести годы, так и не поняв ее. Предмет искусства — картина действительности, достаточно отдаленной, чтобы избавить нас от желания действовать, и в то же время упорядоченной человеческим разумом. Мы приходим к бессмертной формуле Бэкона: «Ars est homo additus naturae».
Но эти две неотъемлемые черты всякой эстетической активности (душевное равновесие и преобразование природы человеком) ставят нас теперь, когда мы хотим рассмотреть биографию как художественное произведение, в весьма затруднительное положение, потому что они, по-видимому, преграждают биографии, так же как истории, доступ в сферу искусства.
Но это возражение, не лишенное справедливости, имеет силу главным образом применительно к жизнеописаниям еще здравствующих или только что скончавшихся людей. Коль скоро герой умер, и умер достаточно давно, чтобы у читателя не возникало- чувства, что то, о чем он читает, еще может причинять боль живому существу, женщине или ребенку, своего рода флер умиротворенности и спокойствия затягивает теперь уже законченную картину. Смерть — величайший из художников; там, где она прошла, страсти утихают.