Андре Мальро. Голоса безмолвия

Трагедия и поныне сохраняет ту же двойственность, что в истории греческой культуры. Слушатель, увлеченный Эдипом в смятенные пределы, зачарован не столько даже глухим мстительным чувством, которое овладевает любым амфитеатром, когда ропщут цари, катимые, как прибрежная галька, сколько одновременным осознанием рабства человека и величия людей, противопоставляющих этому рабству неколебимую стойкость. Ведь по окончании трагедии зритель решает не выколоть себе глаза, а снова пойти в театр; ведь при появлении Эвменид на буром камне греческого театра, как и перед Христом на кресте, перед пейзажем или портретом, зритель смутно ощущает вторжение человека в игру роковых сил, вторжение мира сознания в мир судьбы.
Нам отлично известно — своим звучанием это слово обязано тому, что выражает гибельный жребий всего смертного. Эта расселина, разверстая или скрытая, проходит в каждом из нас, и нет бога, который мог бы от нее спасти: святые именуют свое отчаяние тщетой, и евангельское «Для чего ты меня оставил?» — воистину вопль человеческий. Время, быть может, и течет к вечности, но уж наверняка — к смерти. Однако судьба это не смерть, она совокупность всего того, что понуждает человека осознать свой удел; и даже Рубенсова радость жизни не неведенье судьбы, ибо судьба глубже злосчастия. Именно поэтому человек так часто ищет от нее прибежища в любви; именно поэтому любая религия защищает человека от судьбы — даже тогда, когда не защищает от смерти,— ибо связует его с богом или вселенной. Нам известна заложенная в человеке жажда всемогущества и бессмертия. Нам ведомо, что человек осознает самого себя по-иному, нежели он осознает мир; и что для самого себя каждый — химера грез. Я однажды уже рассказывал о человеке, не узнавшем собственный голос в записи, поскольку впервые он услышал его ушами, не гортанью, а ведь мы воспринимаем наш внутренний голос только гортанью, поэтому я и назвал ту книгу «Удел человеческий». Другие голоса, в искусстве, лишь усиливают звучание внутреннего голоса.
Священная песнь, которую возносит этот голос — выживший, а не бессмертный,— подымается над звуками неумолчного оркестра смерти. Мы осознали судьбу так же глубоко, как осознавал ее Восток, но для нас она куда более многолика и соотносится с роком древности, как наш музей с коллекцией памятников античности. У нашей судьбы иные масштабы, чем у мраморных теней, она — Призрак XX века, и именно в противоборстве с нею пробует утвердить себя нарождающийся вселенский гуманизм.