Аналогическая и символическая мысль

Аналогическая и символическая мысль, отдаленная вспышка посредствующего образа, игра его соответствий в тысячах привходящих цепных реакций и ассоциаций, наконец, всемогущество речи, передающей само движение Бытия, — все это наделяет поэта той сверхреальностью, какая не может быть доступна гйауке. Есть ли у человека диалектика более захватывающая и более всесторонне его мобилизующая? Когда сами философы отступают от метафизического порога, поэту приходится сменить метафизика, и теперь уже не философия, а поэзия оказывается подлинной «дочерью изумления», как выражался древний философ крайне подозрительно к ней относившийся.
Но поэзия не только способ познания; она прежде всего способ жизни — и жизни целостной. Поэт пребывал в человеке пещерном; он пребудет и в человеке атомных веков, ибо является неотчуждаемой частью человеческой личности. Поэтическое влечение — духовпое по своей сути, — это оно породило религии, и власть поэзии вечно живит в человеческом кремне искру божественного. Когда мифологии рушатся, именно в поэзии божествей ное находит прибежище, а возможно, и залог будущего. И даже в стихии общественной, в насущности человеческого бытия, когда Девы факелыцицы из античного шествия приходят на смену Девам, несущим хлеб, именно в поэтическом воображении вновь разгорается высокая страсть народов, взыскующих света.
Хвала человеку в пути, возложившему на себя ношу вечности! Хвала человеку в пути, принявшему тяготы своей человечности — меж тем как ему открывается новый гуманизм, подлинно универсальный и душевно целостный... Верная своему долгу, состоящему именно в постижении человеческой тайны, поэзия наших дней углубляется в поиски, развитие которых связано с полным воссоединением человечества. В этой поэзии нет никакого пифизма. Как нет в ней и никакого сугубого эстетизма. Она отнюдь не является искусством бальзамирования или же украшательства. Она отнюдь не славит перлы культуры, не торгует подделками или эмблемами, и никакое музыкальное пиршество не в состоянии ее удовлетворить. В своих странствиях она сочетается — высший союз! — с красотой, но не видит в ней ни своей цели, ни единственной пищи. Она не позволяет себе отрывать искусство от жизни и любовь от познания; она — действие, она — страсть, она— сила, и она — вечное обновление, которое смещает вехи. Любовь — ее очаг, непокорство — закон, и место ее — повсюду, в предвосхищении. Никогда не предастся она безразличию и отрешенности.