Жанр семейного романа уступает место в "Метеорах"

Образ разделенного надвое Берлина — одна из многочисленных, но наиболее броских и публицистически острых метафор, которые использует автор, размышляющий о сложной структуре человеческой личности. Выдержав все испытания и получив физические увечья (один из ритуальных компонентов инициации), Поль возрождается в новом качестве, и, сливаясь со вселенной, становясь ее частью, он постигает свое подлинное "я". Он всегда был уверен в том, что жизнь человека непосредственно обусловлена явлениями природы, состоянием атмосферы. Пройдя же тяжкий путь инициации, он безраздельно сливается с ними. "Существует заметное согласие между моим человеческим временем,— замечает Поль,— и ритмом метеорологического развития. . . Все атмосферные явления подчиняются — подобно жизни человеческой — чередованию дня и ночи, смене времен года.

Облако возникает в небе, подобно тому как образ рождается в моем сознании, ветер дует так, как я дышу, и радуга перекидывает свою арку над горизонтом подобно тому, как я устанавливаю согласие между своим сердцем и жизнью. . . "Разделенный надвое Поль (теперь уже сам Поль состоит из двух частей: правая половина его тела, символизирующая утраченного Жана, неподвижна, вторая — подобно гигантскому крылу, способна достичь дальних точек вселенной) ощущает себя флагом, колеблющимся на ветру, "и если правый край флага находится в плену у древка, левый — свободен, он трепещет, развевается и дрожит, отдаваясь порыву метеоров". В описании путешествия Поля очень много автобиографических моментов: оно впитало впечатления самого Турнье от его поездок в Исландию, в Японию и в Канаду, где он побывал вместе со своим соавтором, известным фотографом Эдуардом Буба. Но эти картины дальних стран и городов, среди которых выделяется блистательно написанный портрет Венеции, этого загадочного города, причудливо отражающегося в зеркале морских вод и символом которого Турнье представляются знаменитые венецианские зеркала, нужны писателю прежде всего как повод для размышления о том, что есть пространство и время. Наблюдая организацию пространства в японском саду, рассказывая о полотнах немецкого художника Урса Краусса, создавшего теорию "качественного пространства", Турнье устами этого художника формулирует закон: "Перемещение невозможно без изменения".

Идеальным вариантом подлинного согласия и гармонии оказываются в "Метеорах" отношения близнецов. Турнье даже делит весь мир на двойняшек и одиночек, занятых всю жизнь поисками своей второй половины. (Мысль, явно восходящая к платоновскому "Пиру", где говорится о двух существующих раздельно и ищущих друг друга половинках человека. ) В этих отношениях секс играет для Турнье первостепенную роль. Пара Жан—ПольПара Жан—Поль становится центром романа, подле нее по ходу действия возникают другие, уже смешанные пары — родители героев, немецкий художник Урс и японка Кумико, исландка Сельма и француз Оливье. Они, по словам романиста, "вращаются вокруг близнецов, как спутники вокруг главной планеты"16 и, по существу, призваны лишь оттенить все преимущества отношений Поля и Жана. Между "планетой" и "спутниками" Турнье поместил один из наиболее ярких и мастерски написанных образов романа — образ дядюшки Александра.

Задумав этот персонаж как второстепенный, писатель, однако, отвел ему заметное место в развитии сюжета, вероятно, поэтому после его смерти сюжетное напряжение в книге явно идет на убыль, оставляя больше простора для метафизически-метеорологических размышлений автора. Для Турнье этот образ важен и интересен как образ человека-гибрида, принадлежащего одновременно двум мирам — миру близнецов и миру одиночек. По рождению он одиночка, но, вместо того чтобы обзавестись семьей, он всю жизнь ищет своего несуществующего брата-близнеца, переходя в этих поисках от одной связи к другой и каждый раз предаваясь любви с предельной искренностью и самоотдачей. Сам романист очень гордится этим персонажем, главным образом потому, что ему удалось вложить в его уста не защиту гомосексуализма (это уже было сделано во французской литературе XX в. ), а обличение разнополой любви как высшего выражения лицемерия и ханжества нашего времени.

В какой-то мере путь дядюшки Александра предвосхищает путь Поля, но предвосхищает в гротескно-извра- щенном виде. Его поискам положил конец удар ножа, нанесенный ему каким-то подонком в доках Касабланки. И здесь же, в Касабланке, в это же самое время начинается путь Поля, превративший его в "пастыря ветра и облаков". Турнье не раз говорил о необходимости нагрузить миф "чудесной грязью реальности".

И, надо сказать, делает он это с большой охотой. Дело здесь, конечно, не в "дурных склонностях" писателя и не только в пристрастии к натурализму, за что он подвергался весьма жесткой критике, но и в определенной эстетической установке Турнье. В одной из его статей читаем: "Незадолго до смерти Моне сказал: "Я никогда не видел в жизни ничего уродливого". Я мог бы почти повторить его слова". А в сборнике повестей и сказок "Ключи и замочные скважины" он так говорит о себе самом: "В его глазах все было прекрасно, даже уродство; все священно, даже грязь".

Турнье убежден в том, что в мире нет ничего, недостойного изображения, что приукрашивает действительность только посредственный художник. Подлинный же художник освещает вещь изнутри, заставляя проявиться ее скрытую сущность.