Сартровская неприязнь к жизни нашла свое отражение в сюжете

Ненависть связывает героев Сартра гораздо крепче других чувств; она вспыхивает мгновенно, возникая зачастую из совершенно противоположных эмоций, а иногда и сопутствуя им. Трудно найти такого персонажа в романе, который в какой-либо момент не ненавидел бы Матье, не бросал бы на него "ненавистных взглядов". Но Матье не остается "в дураках" и возвращает ненависть тем же персонажам, которые, к тому же, и между собой часто связаны этим чувством.

Матье с некоторой завистью смотрит на Брюне, коммуниста, который пришел в партию из кругов буржуазной интеллигенции. Матье считает, что Брюне "повезло". Брюне удалось вобрать в себя жизнь "толпы", зажить с ней одной жизнью и, пожертвовав своей постылой свободой, обрести двойную свободу, оказавшись в согласии с самим собою и миром. Более того, каждый жест Брюне наполнен содержанием, и все, до чего он дотрагивается, становится "настоящим". Такая материализация фантомов поражает Матье и вырывает признание, что Брюне, в отличие от него самого, имеет вид "человека".

Но когда Брюне предлагает вступить в компартию, Матье отказывается. Он считает, что партия отстаивает благородные принципы. Он не знает только, что такое благородство. Потенциальный носитель "тотальной свободы", Матье тем не менее "нелегально" связан с культурой.

Он прилежный посетитель выставок, театров, концертных залов, куда ходит, "как на мессу". Матье даже не замечает, что постепенно он превращается в довольно посредственного "потребителя" искусства. Неожиданный, разговор с его новой приятельницей Ивиш, произошедший после посещения выставки Гогена, открыл для Матье его потаенную "недобросовестность".

Матье высказал предположение, что он, возможно, тоже уедет когда-нибудь на Таити. "Это бы меня удивило",— бросает Ивиш. В отличие от Гогена, Матье — человек не "потерянный", не шальной, а, напротив, слишком "методичный". "С Гогеном жизнь, должно быть, была невозможна. . . С вами себя чувствуешь в безопасности, никогда не нужно бояться непредвиденного" — эти слова Ивиш застают врасплох теоретического "бунтаря". Радикальная попытка снять это обидное для "ясного ума" противоречие предпринимается Матье в конце трилогии (роман "Смерть в душе"), когда возникает возможность непосредственного действия, однако результат оказывается по меньшей мере двусмысленным.