Мишо нередко именуют "французским Кафкой"

Официант его обслужил, он принимается за еду, но тут у столика появляется метрдотель и грозно вопрошает, почему ему подано блюдо, которого сегодня в меню нет. Плюм пробует объяснить, но его смущенный лепет никого не удовлетворяет. Метрдотель приглашает хозяина, хозяин — полицейского, полицейский — комиссара, комиссар связывается по телефону с начальником уголовной полиции. Бедняге Плюму придется теперь под страхом побоев держать ответ перед высокой властью.

По ходу дела атмосфера все сгущается, испуганные посетители поспешно покидают зал. Плюма ожидает жестокая расправа. А он все больше теряется, нагромождая бессвязные доводы насчет какого-то чепухового навета, которые никто и не собирается принять во внимание.

От него требуют безоговорочного признания вины, иначе — побои, линчевание, "погром". Но признания в чем? Затравленный беззащитный неудачник, не ведающий за собой никакого проступка и все-таки вынужденный подозревать себя в ненарочных грехах перед лицом таинственного и чудовищного произвола,— вполне кафкианский случай (хотя книга "Некто Плюм" увидела свет тогда, когда Кафку во Франции знали понаслышке). И, в свою очередь, одно из прямых предвосхищений трагикомедий "театра абсурда", который спустя еще четверть века утвердится на Западе стараниями Беккета и Ионеско. И тем не менее перекличка Мишо с Кафкой, при всей своей разительности, не скрадывает довольно существенной разницы.

Там, где Кафка, содрогаясь и скорбя, в конце концов склоняет голову под ударами зловеще- непостижимого рока, не смеет ослушаться "стражника" у врат "Закона", покорно присаживается на скамью перед входом и зарекается даже пробовать преступить порог, короче, там, где Кафку, по его словам, "сокрушают все преграды", там Мишо "почиет в бунте". И выражает уверенность, что след от этого мятежа пребудет неизгладимым — в том кого лихорадка жжет кому нестерпимы стены в том кто бросается напролом кто головой об стены в вызове осужденных в непримиримости обреченных в двери вышибленной будет память о нем. ("Да почиет в бунте". Перевод В. Козового)