Интересные примеры широкого использования фактов жизни автора

Проблематика романов Ф. Нурисье в этом плане перекликается с той, которую разрабатывал Ж. Перек или Ж. -JI. Кюртис, но эстетический строй его романов, их тональность прямо противоположна бесстрастной "социологической" манере исследования, предложенной этими писателями; Нурисье намеренно субъективен, лиричен, личность, воспринимающая мир, вынесена им на первый план. Психологическая проза Нурисье, продолжая давнюю национальную традицию, в высшей степени современна.

Перебив временных планов, дробная композиция, многоголосие и сопоставление различных точек зрения — всей этой повествовательной техникой он владеет в совершенстве, никогда, впрочем, не превращая ее в самоцель. Для Нурисье характерен роман "Хозяин дома" (1968), написанный "на два голоса": в каждой партии повествование ведется от первого лица — то от лица столичного писателя, приехавшего в Прованс в поисках дома, где бы он мог "укорениться", и размышляющего на склоне лет о жизни и смерти; то от лица молодого простоватого провинциала, агента по продаже недвижимости. Этот двойной ракурс нужен романисту для наиболее полного постижения личности, поставленной в центр повествования. Великолепные образцы лирической прозы создает и Жозе Кабанис (род.

1922), который вслед за циклом романов, написанных в 50-х годах в бальзаковской манере и рисующих жизнь французской провинции, в 1960 г. романом "Счастье жизни" начинает новый цикл, "прустовский", где воссоздается прошлое, жизнь человеческой души. Ж. Кабанис с большим терпением и искусством раскладывает пасьянс из "карт времени" (так называется второй роман, вышедший в 1962 г. ), замечая: "Меня поражает, как прошлое возвращается в настоящее, и я говорю себе, что жизнь — это большой художник, который умело пользуется всякими эффектами, умеет играть с памятью и забвением, умеет вовремя выводить на сцену своих персонажей, уничтожает время и неожиданно воссоздает его, превращая его в бездну". Эти слова как будто относятся к самому писателю, поглощенному размыш-лениями о вечно уходящем и возвращающемся времени и заставившему многих критиков вспомнить о Прусте. Наиболее интересен в этом лирическом цикле Кабаниса роман "Битва при Тулузе" (1966), где рассказчик пытается обрести душевное равновесие и найти утешение от горестей любви, занявшись писанием романа.

Раздумья над будущим произведением — не только над фактами, но и над характером эстетического осмысления (он задумывает роман-эпопею, ни в чем не уступающую, как он сам иронизирует, "Войне и миру") — переплетаются в повествовании Кабаниса с воспоминаниями рассказчика о его прошлом, его любви к Габриэлле. Чередование и взаимопроникновение двух этих пластов создает эмоционально насыщенное- напряженное повествование, переход из одного времени в другое происходит плавно, почти незаметно: историческое прошлое призвано прояснить и оттенить настоящее, помочь герою осмыслить самого себя. Исторический роман, который собирается писать рассказчик, так и остается ненаписанным; но в отличие от прустовского цикла и "Фальшивомонетчиков" А. Жида, он не занимает в повествовании Ж. Кабаниса центрального места, а является лишь поводом, дающим романисту более широкие возможности для анализа психологии его героя. Нет никаких оснований представлять французскую прозу 60-х годовОднако нет никаких оснований представлять французскую прозу 60-х годов как преимущественно лирическую, пронизанную субъективизмом и ограничивающую поле своего исследования рамками одинокой человеческой души.

Это одно из ее течений, возникшее как реакция не только на растущую бездуховность жизни, но и на попытки оправдать и "закрепить" ее в литературе. Не менее сильным было течение рационалистически-философское, однако обращенное к тому же больному вопросу современной жизни — каково место человека в мире современной научно-технической цивилизации и что такое сам человек, которого призвана защищать и "спасать" литература. Наиболее интересными попытками постановки и решения этой проблемы представляются романы Р. Мерля "Остров" (1962) и "Разумное животное" (1967) и романы-притчи Веркора "Люди или животные" (1952) и "Сильва" (1961), своеобразным продолжением которых стали уже несколько иные по манере романы "Плот Медузы" (1969) и "Подобно брату" (1973). При том, что основная цель поисков каждого из них все же различна — ибо Мерля человек интересует прежде всего в плане социальном, Веркора же — в плане этическом (где граница между человеком и не-человеком?),— они часто пользуются сходными эстетическими средствами, имитируя то приключенческий роман, то роман воспитания, обращаются к фантастике, которая выдается за самую достоверную, научно документированную реальность.

Подчиненные сходной задаче — выявлению природы человека, романы Веркора и Мерля близки друг другу своей рационалистичностью, определенной заданностью и аскетизмом в выборе изобразительных средств. Веркор как бы полемически подчеркнуто сторонился тех споров вокруг новой романной техники, которые разгорелись во второй половине 50-х годов, и у него вызывало беспокойство то обстоятельство, что в это время и писателей и критиков "больше (если не исключительно) занимала внутренняя природа романного жанра, нежели вопрос о необходимости романа в жизни человека, то место, которое он в ней занимает". Самого Веркора волновал именно этот вопрос.

Он был убежден в том, что писатель — тот, кто избрал слово орудием своей деятельности, "одновременно взял на себя огромную и устрашающую ответственность. . . его творчество может играть определенную роль в очеловечивании человеческого рода или, напротив, тормозить его, изменяя его характер и провоцируя регресс. Конечно, художник может остаться попросту в стороне от всего этого и, забавляясь замысловатыми изысканиями. . . оторваться от общего движения и топтаться на месте, поглощенный пленительной и блестящей игрой, полной изысков и тонкостей, но отрезанной от судеб человеческих". Можно с уверенностью сказать, что серьезная литература этого времени не хотела оставаться в стороне от судеб человеческих.

Они — эти судьбы — волновали писателей всех направлений, с тем только отличием, что понимались ими по-разному. ВЕРКОР