В книге "София" (стих. "Рана")

В стихотворении "Мы дети Хиросимы" (сб. "У склона лет") несвобода людей в современном мире уподобляется — вполне в духе неофрейдизма — кастрации, а смертоносное оружие, грозящее уничтожить весь род людской, видится поэту толпой железных монстров, рожденных на свет от семени библейского Онана — своего рода "анти-Нарцисса", пренебрегшего священным эротическим познанием другого, которое, как мы помним, есть "аналог сотворения Слова": "Слову, ставшему плотью, противостоит другое слово, // Которое становится сталью. . . " В поэме "Содом" перед нами целый город разобщенных людей, для которых эротика перестала быть средством счастливого познания другого, которые знают лишь духовно бесплодное влечение к подобным себе и пребывают, как поясняет в другом месте сам поэт, в "ситуации абсолютного инцеста"9. Патриарх Авраам в своей молитве о Содоме просит Бога: ". . . яви им зеркало Твоего гнева, дай им силы родиться в нем нагими и разделенными". Если первозданно чистому Адаму Бог давал для самопознания столь же чистое и естественное зеркало ключевой воды, то для закоренелых в грехе содомитов таким зеркалом может оказаться разве что разрушительный божий гнев. . . Эмманюэль не останавливается на простом обожествлении тела: напротив, как раз в эротической близости плоть преодолевается, уступая место целостному общению "двух внутренних людей, которые тщетно пытаются соединиться вовне, всюду наталкиваясь в своих объятиях на препятствие своих тел".

Тело, "сведенное к себе самому",— всего лишь "вьючная скотина, которая не может без наслаждения". В книге "Другйй" о любви Адама и Евы сказано, что они «впервые соединились не по-звериному, а глазами, которые вдруг стали говорить "Ты"». Человек, в отличие от животного, любит глядя, и этим духовным взглядом очищаются и проясняются самые откровенные эротические образы поэта.