Сравнением с крабом Сартр продемонстрировал пропасть

Эта уверенность в мире порождает социальную и бытовую устойчивость: "Они составляют законы, пишут популистские романы, женятся, совершают высшую глупость, производя детей". Но Рокантен знает: нынешняя форма существования природы лишь случайная привычка, которая может измениться, как мода на шляпы с лентами. Мир нестабилен, он обладает лишь видимостью стабильности, и Рокантен не без удовольствия рисует картину измены мира своим привычкам. Измена будет жестокой и неожиданной. Мать с ужасом увидит, как сквозь щеки ее ребенка прорастают новые глаза; у скромного обывателя язык превратится в живую сороконожку, шевелящую лапками, или иное: однажды поутру он проснется и обнаружит себя не в теплой уютной кровати, а на голубоватой почве чудовищного леса с фаллообразными деревьями, устремленными в небеса2.

В результате различных мутаций люди будут выбиты из привычных гнезд и, обезумевшие, станут кончать с собой целыми сотнями. Рокантен же, хохоча, будет кричать им в лицо: "Где же ваша наука? Где же ваш гуманизм?

Где ваше достоинство мыслящего тростника?" Пока же ему остается лишь недоумевать по поводу того, что никто не замечает очевидных "истин". У него даже зарождается сомнение: "Нет ли где-нибудь другой Кассандры на вершине холма, смотрящей вниз на город, поглощенный недрами природы?" Герой признается в собственном бессилии что-либо изменить, предотвратить, спасти. К тому же, не понятно, зачем пробуждать людей, выводить их столь радикальными средствами из летаргического сна, если им будет нечего друг другу поведать, если их немедленно парализует чувство одиночества.

Цели рокантеновского бунта сугубо негативны. "Впрочем, какая мне разница? — заключает герой, рассуждая о том, есть ли рядом другая Кассандра. — Что бы я мог ей сказать?" И верно: что смог сказать Рокантен своей печальной Анни?