Приковав к себе внимание книгой

Трудные поиски этой благодатной точки, которая существует "в этом мире", но достичь которой не удается, делает трудной и систему поэтических образов, хотя стихотворный лад Бонфуа имеет классическую гармонию. Книги Бонфуа 50—70-х годов — "Вчера, царящее над пустыней" (1958), "Надпись на камне" (1959) "Анти-Платон" (1962), "Заброшенный край" (1972),— выходившие параллельно с книгами тех, кто считал его своим учителем, поддерживали в новом поэтическом поколении интерес к системе выразительности, стремление к упорной работе над словом. По поводу одной из своих книг поэт обронил несколько лет спустя: "Она стала для меня темна, а ее отдельные фрагменты мне почти что чужды". При переиздании ее, чтобы самому понять движение собственной мысли, Бонфуа решил ее сократить и частично переписать. Этот процесс обдумывания заново Бонфуа называл достижением "вторичной простоты". "Я хотел бы,— пояснял Бонфуа,— чтобы поэзия была полем непрерывной битвы, сценой, где существо и сущность, форма и неоформленность сражаются не на жизнь, а на смерть. . . . Форма стихотворения не имеет права отдыхать".

Одним из тех, кто вслед за Ивом Бонфуа сделал главной и единственной темой своей поэзии сам процесс творчества, был Жан-Пьер Фай (род. 1925), выступавший и как поэт, и как прозаик, и как теоретик. Ему принадлежат переводы Н. Хомского и лингво-философские эссе "Язык гуннов" (1967; во франц. игра слов: "язык гуннов" — "единственный язык", hunique-unique), "Теория повествования" (1972).

Фай активно участвовал в споре "старых" и "новых" критиков, а также "традиционных" и "новых" романистов. В ответ на упрек Ж. -П. Сартра, будто бы единомышленники Фая загоняют литературу в "темницу слов, отсылающих лишь к другим словам", Фай ответил развернутым пояснением, что есть означающее и означаемое, обвиняя Сартра в некорректном смешении реального предмета и понятия этого предмета.

Организованный в 1964 г. диспут в зале Мютюа- лите "Что может литература?" повернулся к другому вопросу — "Что есть литература?", и Фай взял сторону Жана Рикарду и Хорхе Семпруна против Сартра. Некоторое время он сотрудничал в журнале "Тель кель", но форсированная политизация этого журнала побудила его порвать с группой Филиппа Соллерса и основать свое собственное издание — "ШанжТворчество самого ФаяТворчество самого Фая исследователи относили к сфере "другого письма" (une autre ecriture), акцентируя глубину предпринятого им обновления художественной речи. В основных поэтических книгах — "Опрокинутая река" (1959), "Сложенные цвета" (1965), "Стекла" (1978) — Жан-Пьер Фай сосредоточен на мгновении, когда рождается слово. Это миг высокого напряжения, трудно объяснимой муки и наслаждения, подобие электрического заряда, который, устремившись от созерцаемого (внешним или внутренним взором) к преображающему (т. е. творцу), заставляет поэта содрогнуться от боли и радостного чувства освобождения. Исследователи находят в стихах Фая приметы исторического времени (в романах, например в "Шлюзе", премия Ренодо 1964, они выявляются полно), но подчеркивают, что центр тяжести его поэзии не в этих соотношениях, а в соотношении молчания и слова, выраженного и затаенного, в размышлениях о выразительности (la reflexion sur l'expression).

Все сущее становится изреченным только благодаря человеку, отдавшемуся работе творчества. Фай активно использует белое пространство листа, располагая строки то горизонтально, то вертикально, то по изломам сложенных страниц, останавливая глаз читающего пробелами, которые "если не говорят, но уж и не молчат", множа препятствия ради высшего наслаждения их преодолеть. Он хочет "попасть за пределы", "проникнуть вглубь", "опередить движенье кратера вулкана", зафиксировать таинственный момент метаморфозы. Устремленность к одной, единственной задаче, которую ставит перед своим стихом Фай, могла бы стать причиной холодной аналитичности его поэзии, однако все исследователи отмечают высокий градус эмоционального напряжения, позволяющего Фаю воссоздать "адские муки плоти, страдающей и наслаждающейся, творящей слово и мечтающей его творить"2.

Не преодолев все пороги герметизма (что в принципе, согласно замыслу, и не требуется), поэзия Фая тем не менее обращена к человеку, к его способности расшифровать сокрытое и насладиться вместе с поэтом.