Морализаторство и эгоцентризм

Их принадлежность "миру прекрасного" не делала их ни чище, ни лучше, ни бескорыстнее других. Они были, по точному определению Л. Зониной, "грязны, претенциозны, бездарны, самодовольны и жалки в одно и то же время". Постепенно авторское отношение к этим персонажам меняется, и хотя Ануй по-прежнему "верит в очищающую и возвышающую силу искусства ничуть не более, чем в преобразующую силу разума", его герои, причастные к творчеству, все чаще становятся личностями незаурядными, по-своему одаренными, притягивающими к себе как магнит, несущими на себе отсвет мира кулис, манящего своей необычностью и "невсамделишностью". В их изображении драматургом нет идеализации, они вельможно щедры, но и царственно эгоистичны, упоены собой и всегда слишком поздно замечают зло, причиненное ими другим, чаще всего тем, кто был способен искренне и бескорыстно любить их.

Но одновременно оказывается, что именно они, пропускающие через себя десятки чужих судеб и жизней, пусть вымышленных, более терпимы к чужим слабостям и порокам, тем более что за плечами у них немало прожитых лет и различных перипетий в собственной судьбе. Знаменитый директор оперы синьор Антонио ("Директор оперы", 1972), знаменитый режиссер Жюльен Палюш ("Не будите мадам", 1970), знаменитый автор детективных романов, которого его многочисленные родственники называют просто Шеф ("Дорогие птички", 1973), немало грешившие на своем веку, стараются внести хоть какой-то мир и спокойствие в жизнь своих близких. Они, бесспорно, выигрывают в сравнении с представителями молодого поколения, которые презирают их за конформизм, провозглашают принципы безграничной свободы и при этом цинично живут за счет своих "обуржуазившихся предков". Жизнь и творчество научили бывших "священных чудовищ" (по определению Жана Кокто, назвавшего так одну из своих пьес) терпимости и состраданию.

Идущее же им на смену поколение предстает столь бездушным и циничным, что невозможно себе представить их "очеловечивание".