Книге предпослан эпиграф

Я жду только самого себя". Ренар постоянно возвращается к дорогой для него мысли о том, что, прежде чем человек достигнет той полноты существования, к которой он предназначен, ему необходимо пройти через целый ряд превращений, как в себе, так и в мире: "Не будет ли Бог лишь тем, чем будем мы?" В этом вопросе (да и вопросе ли?) — ключ ко всем нравственным и религиозным исканиям поэта, для него ясно, что разрушить Бога — значит разрушить человека, убить человека — значит убить Бога. Противоестественное же, на первый взгляд, соединение таких понятий, как "Бог" и "Ночь", всегда противостоящих друг другу в ренаровской системе координат, ибо в мифологии поэта Бог связан со светом, хотя и несет в себе привкус мистического, которому Ренар, безусловно, не чужд, оправдывает свойственная Ренару парадоксальность поэтического мышления.

Не следует забывать и того, что тайна присутствия может раскрыться верующему только через отсутствие, молчание и мрак. Еще в "Земле священной" поэт заметил, что мрак способен стать предвестником света. "Бог ночи" знаменателен еще и тем, что с него начинается (и будет продолжен дальше) период, когда поэт по-новому осмысляет диалектику бытия. Противоположности более не выступают как противоборствующие (друг другу), одно перетекает в другое, одно становится другим. Эта же линия с еще большей настойчивостью будет продолжена в "Свете безмолвия": "ничто не утверждает, ничто не опровергает", "ни одинаковый, ни противоположный", "свет равен тьме", "говорить — молчать: Одинаковое убийство". Разумеется, подобные "сходящиеся" антиномии встречались у Ренара и прежде.

Но при этом всегда присутствовала тяга к победе света над мраком, тепла над холодом и т. д. Здесь же поэт стремится к единению различий, их сложению. Одновременно все подвергается сомнению — "уверенность подозрительна",— и незнание оказывается равноценно знанию, а абсолютное становится относительным. В "Боге ночи" присущая Ренару "вопросительность" почти раздражает: вопросы возникают стремительно и неожиданно, как островок абсурда, в конце законченного смыслового отрезка, будучи вовсе не связаны по смыслу с предшествующим развитием строфы, отделяясь от нее к тому же паузой.

Поэт словно окутывает мир — как вещный, конкретный, так и метафизический — сетью вопросов, надеясь, что в частых ее ячейках задержатся драгоценные крупицы истины. Язык в "Боге ночи" становится более загадочным, закрытым, "темным", чем прежде, "представая как парадоксальная (и невыносимая) связь между другим и тем же самым, бытием и не-бытием, знанием и не-знанием. . . постоянно ставя перед нами вопрос о "размерах" трансцендентного, которое, возможно, покрывает собой и создает реальность"17.