Излюбленное место действия в романах Бернаноса, Мориака, Грина

Вывести героев из адского пламени к духовному свету — в этом и заключается задача автора. Но, чтобы родиться, нужно умереть. Для спасения необходима искупительная жертва.

Рисуя бытовые, обыденные ситуации, католическая литература видит в них действие универсальных законов, мифологические, архети- пические сюжеты. Любовь становится не адюльтерной, а экзистенциальной проблемой. Назначение католического писателя Жак Маритен видел в том, чтобы "очистить источник": убрать наносной слой греха, вернуть человека к святой истине.

Иными словами, исполнить роль Христа, священника: отпустить грехи, взяв их на себя. Потому столь важна в католической прозе форма повествования-исповеди. Совет Маритена положил в основу своего исследования "Франсуа Мориак и проблема католического романиста" Шарль Дюбос (1933), ему с благодарностью следовал Мориак. И он и Грин неоднократно подчеркивали, что главный предмет изображения — грех, плотский грех ("Роман сделан из греха, как стол из дерева", записал Грин в дневнике 20.

10. 55). У людей добродетельных, с открытым сердцем, не бывает трагических историй, писал Мориак во вступлении к роману "Тереза Дескейру" (1927). Потому католические писатели испытывают трудности при изображении положительного героя: он может быть только смиренной, страдательной фигурой.

Начав действовать, он входит в сферу греха (добро пассивно, зло активно); распоряжаясь чужими судьбами, взяв на себя ответственность за них, он погубит, желая спасти. Стремясь измениться, грешник может воскреснуть, праведник — только пасть. Плотский грех, который, как магнитом, притягивает авторов и героев, вводит их в искушение и вызывает ужас, отвращение, ненависть — это тот первородный грех, когда люди захотели стать равными Богу ("откроются глаза ваши, и будете вы как боги, знающие добро и зло" — Бытие, 3, 5). Физическая любовь — это погружение в "пучину похоти", это потеря невинности, чистоты, переход в мир взрослых, который в романах Бернаноса, Мориака, Грина рисуется как предание ребенка смерти. И потому герои панически отказываются взрослеть, остаются инфантильными до 50 лет, буквально выполняя заповедь "если не будете как дети, не войдете в царство небесное" (Матфей, 18, 3).

В романах Мориака и Грина супруги физически не могут жить друг с другом, брачные отношения рисуются как соединение с трупом. "Жак Пелуер принужден был долго сражаться, сперва со своей собственной холодностью, затем с покойницей. . . Весь в испарине, отвратительней выползшего из трупа червя, он боялся шевельнуться" ("Поцелуй, дарованный прокаженному", 1922). Страсть изображается как садистская пытка, убийство, удушение ("терпеть в темноте его мучительные изобретения", "вожделение превращает человека, приближающегося к женщине, в чудовище", "Я видела, как Бернар утопает в пучине похоти и вся замирала, как будто этот сумасшедший, этот эпилептик при малейшем движении мог удушить меня", "лежу стиснув зубы, холодная, ледяная" — ("Тереза Де-скейру"). Страсть влечет за собой преступления, безумие, смерть; убийство становится центральной эротической сценой ("Под солнцем Сатаны", "Черные ангелы", "Мойра", "Каждый в своей ночи").

Преступление становится главной формой общения между людьми, любой поступок — смертный грех. "Самое первое ее преступление состояло в том, что она предалась мужчине, произвела на свет ребенка, подчинилась общему закону, тогда как с рождения была вне закона" ("Конец ночи").