Ю. Н. Галатенко

Жизнь в социуме и жизнь в одиночестве

(Д. Дефо «Робинзон Крузо» и У. Эко «Остров накануне»)

Тема одиночества актуальна для литератур различных эпох. Иногда одиночество несет в себе разрушительную силу, а иногда созидательную. Созидательная сила очень четко показана в так называемых робинзонадах. Мы, занимаясь эпохой постмодернизма, хотели бы рассмотреть роман У. Эко «Остров накануне» (1995 г.) (как одну из последних «робинзонад»), сравнив его с романом Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» (1719 г.). В нашу задачу входит анализ двух составляющих феномена одиночества: созидательной и разрушительной.

В философии существует множество теорий одиночества, мы рассмотрим лишь некоторые из них: теорию Э. Левинаса, Э. Фромма,   Х. Ортеги-и-Гассета, М. Бубера, Р. Салецл. Для нас будут интересны все эти теории, т.к. в своем анализе двух романов мы будем обращаться к ним. Все упомянутые исследователи признают, что одиночество — это не просто психологическое понятие, но и онтологическая категория.

Герои обоих романов — это попавшие в морскую бурю и оказавшиеся у берегов необитаемоего острова, но только если герой Дефо благополучно добрался до острова и все повествование идет о его жизни на острове, то герой Эко, не умея плавать и не соорудив никакого плавательного средства, остается жить на корабле, лишь мечтая попасть на остров.

Нельзя не заметить сходство имен обоих героев: Робинзон Крузо у Дефо и Роберт де ла Грив у Эко, Робин — это уменьшительное от Роберт, к тому же robin по-английски означает «малиновка», «дрозд», а в пьемонтском диалекте итальянского языка малиновка будет griva, отсюда и фамилия героя Грив, следовательно, и имя и фамилия принадлежат одному семантическому полю, восходящему к имени Робинзона Крузо.

Эко стилизует свой роман под роман XVII века и делает его героя старше героя Дефо: Робинзон родился в 1632 году, а Роберт в 1643 году уже пишет записки на корабле, таким образом, Эко указывает на то, что Роберт прошел путь раньше, и повествует о том, что могло бы быть с Робинзоном, если бы он не добрался до острова.

Итак, герои обоих романов — это представители эпох не своих создателей, а эпохи XVII века, эпохи барокко. Писатели эпохи барокко часто писали о быстротечности жизни человека, о бренности этого мира, отсюда и частое обращение к темам землетрясения, извержения вулканов и морских бурь.

Один из наиболее часто встречаеющихся топосов литературы XVI — XVII веков является остров. На Острове Блаженства оказываются герои поэмы Луиса де Камоэнса «Лузиады», на острове Утопия помещает Томас Мор свое идеальное государство. В XVII веке остров предстает обычно как изолтрованное от мира место. Среди произведений, в которых основным топосом является остров, можно назвать «Бурю» Шекспира, «Новую Атлантиду» Фрэнсиса Бэкона, «Одиночества» Луиса де Гонгоры, «Странствия Персилеса и Сихизмунды» Сервантеса. Необитаемый остров — обычно это символ человеческого одиночества. На необитаемом острове рождается  Андренио — герой «Критикона» Грасиана, в этом же романе герои плывут к острову бессмертия, но попасть на него могут только те, кто совершил героические поступки. На острове умирает Симлициссимус в романе Гриммельсгаузена. Сама форма романа — путешествия восходит к древнегреческому повествованию, к гомеровскому эпосу, к «Одиссее».

 Тема морского путешествия восходит  и к мифу об аргонавтах. Они, как и герой романа Эко, отправляются по поручению на поиски определенной вещи — аргонавты на поиски золотого руна, Роберт — островов, проходящих через нулевой меридиан. Аргонавты, как  Робинзон и Роберт, в какой-то момент терпят кораблекрушение, их выбрасывает на остров Херсонес. Но Ясон, в отличие от Роберта, достигает своей цели и получает руно. Интересно, что смерть Ясона и смерть Роберта имеют много общего: Ясон погибает от обрушившейся на него мачты корабля, а Роберт гибнет в морской пучине.

 Барочна сама тема романа — морское путешествие и буря, приведшая к крушению корабля. Барочна и тема корабля как символа одиночества, как недостижимой точки.

 Но герои при всей похожести судеб — детство, прошедшее при войне (только Роберт участвовал в ней и был ранен, а Робинзон нет), наличие брата (пусть у Роберта он лишь воображаемый) — разные и одиноки они по-разному. Жизнь вдали от социума влияет на обоих созидательно, но созидаеткаждый по-своему: если Робинзон реально своим трудом воссоздает для себя условия нормальной жизни, то Роберт воссоздает жизнь только лишь в своем воображении: он пишет роман о придуманном брате-близнеце и описывет в нем все то, что он сам хотел бы пережить, но не может. Роберт начинает писать роман, т.е. создавать вокруг себя новую реальность, за неимением общения в окружающей действительности: именно одиночество подвигает его на создание романа. Кроме того, автор сообщает нам, что Роберт писал записки о своих приключениях на корабле, и якобы именно их Эко и воспроизводит.

Робинзон тоже пишет записки, но он никакой не писатель и не мыслитель. Д. Урнов заявляет по этому поводу: «Если же Робинзон все-таки касается умозрительных вопросов, требующих гибко разработанной мысли, абстрактной мысли, что называется умственного труда, то он обязательно поясняет, что раньше над этим ему не приходилось задумываться»[1]. Герой Эко — настоящий философ, мыслитель и писатель.

Прием использования записей героя для большей достоверности повествования объединяет Дефо и Эко, эта иллюзия достоверности характерна для обех эпох: для эпохи XVIII века и эпохи постмодернизма. Конец XVII века ознаменован повышенным интересом к мемуарной форме повествования, в особенности в английской и французской литературе. Подлинность приобретает характер художественного приема. Н. Пахсарьян так пишет о романистах начала XVIII века: «Писатели этого периода в той или иной форме играют в невымышленность, всегда позволяя догадываться об этой игре читателям, но и всегда оставляя “подозрение” в подлинности»[2].

Игра — это один из основных терминов постмодернизма, и, в первую очередь, именно игра писателя с читателем, игра с текстом и игра в текст (к примеру, Эко именно играет с текстом Дефо, используя большое количество приемов романа «Робинзон Крузо», но перерабатывая их в игровом ключе). Отсюда идет и (правда, отнесенная к эпохе XVII века, но в точности подходящая и к эпохе постмодернизма) «имитация историко-документальных или эпистолярного жанров с одновременным обращением к такому материалу частной истории мало известных или вовсе не известных лиц, который не может быть по-настоящему проверен»[3]. К тому же известная постмодернистская игра реминисценциями уже присутствовала в литературе XVIII века[4].

Вспомним, что герой Дефо и герой Эко — это жители эпохи XVII века. Создание иллюзии — одно из важнейших черт литературы барокко. Для большей достоверности неправдоподобным и вымышленным сюжетам придавали видимость реальных, использовались стилистические приемы, способные усыпить рассудок, увлечь людей в мир грез. Стремление поразить и ошеломить читателя — та основная черта, которая отличает эпоху барокко, является и основной в постмодернизме, в ходу то же слово «игра», но обретшая новый смысл в эпоху постмодерна.

Дефо настаивает на документальности повествования и на слове «история», избегая понятия художественного вымысла. В предисловии от редактора автор сообщает, что в его книге нет ни капли вымысла (конечно, мы помним, что за повествованием Дефо стоит реальный факт истории, но не следует утверждать, что роман является документом). К тому же Дефо нарушает правила, высказанные ранним просветителем П. Бейлем в его «Историческом словаре». Бейль писал так: «Я полагаю, что истина есть душа истории, для исторического произведения главное — быть свободным от лжи; поэтому, хотя оно может обладать всеми другими совершенствами, оно не будет историей, но лишь мифом или романом, если оно не желает истины»[5]. Поэтому слово «история» является неуместным.

Одним из способов создать достоверность считается исчезновение фигуры автора, спрятавшегося за своего героя, якобы видевшего все воочию, ибо только очевидцу способен полностью доверять читатель. Д. Урнов пишет: «“Правда” против “вымысла” — это, собственно говоря, основной стимул движения литературы нового времени, реакция на средневековый рыцарский роман и поэзию, полные чудес, фантазии, небывалицы»[6]. Дефо добивается достоверности дотошностью в подсчетах, в указании названий птиц и животных, точно называет долготы и широты (вспомним, что в романе Эко герой потерялся, именно неверно определив широту). Еще один способ усиления достоверности — это простота повествования: роман написан простым языком, предельно прост сюжет.

Эко тоже настаивает на правдивости повествования, на последних страницах романа дает точное местонахождение острова с определением широты и долготы, приводит исторические лица, участвовавшие в экспедициях в эти места, т.е. заставляет читателя полностью поверить в только что прочитанное.

Можно сделать вывод, что основной признак повествования Дефо — это создание достоверности, а правдивость строится на простоте. Полное стремление к правдоподобию характеризует и стиль Эко, но о простоте его прозы было бы говорить некорректно, ибо при всей простоте сюжета роман «Остров накануне» представляет собой сложный комплекс интеллектуальных игр.

Отметим, то, что для писателей является способом увеличить силу правдоподобия (записки героев, их саморефлексия), для самих героев — это способ уйти от одиночества.

По мысли М. Бубера, главная особенность одиночества — его познавательная сила и энергия; чтобы познать себя человек должен остаться в одиночестве, ибо только в отсутствии внешних помех у человека проявляется стремление к познанию. Но, как уже отмечалось, Робинзон проявляет желание к деятельному познанию, тогда как Роберт — лишь к созерцательному, погружаясь таким образом в мир воображаемый. «В индивидуализме личность преодолевает свою основоположную ситуацию лишь в воображении и потому страдает коренным недугом мнимости, сколько бы она ни уверяла себя, что утверждается в бытии именно как личность, [...] прорваться к Другому ей не под силу»[7]. Итак, Роберт в своем воображении создает некий мир, в котором он сам хотел бы жить, но, пользуясь терминологией М. Бубера, он страдает ничем иным как “недугом мнимости”, и создавая Другого (своего воображаемоего двойника — брата-близнеца Ферранта), он создает не настоящую, а мнимую личность, именно поэтому их встреча невозможна.

“Недуг мнимости” в конце романа приводит героя к решению плыть на остров, ибо он верит, что там его якобы ждет возлюбленная, и финала мы не знаем. То, что Роберт создает для себя Другого в качестве точной собственной копии, это вполне естественно, ибо, по мысли Ортеги-и-Гассета, “я” всегда ищет в Другом собственные черты и различает в нем “квази-я”. Естественным является и тот факт, что Роберт сочиняет жизнь другого человека, т.к. мы никогда не можем считать жизнь другого самоочевидной для нас реальностью, чужая жизнь — это для нас всегда предположение и догадка. Реальность Другого Ортега-и-Гассет называет реальностью «второго порядка»[8], подобные реальности можно назвать интерпретациями или нашими идеями о реальности, предположениями, вероятностями, и наша жизнь включает в себя бесчисленное количество предполагаемых, несамоочевидных реальностей.

С этой точки зрения на героев одиночество влияет по-разному. Однако для героев обоих романов есть общее в восприятии одиночества — это поиск Другого, это стремление восполнить нехватку общения. Хотя одиночество иногда оказывается полезным и приятным, ибо, как мы читаем на страницах романа, Робинзон и наслаждался одиночеством: «Я благодарил создателя за те великие милости, которые он даровал мне в моем одиночестве»[9].

Роберт одинок, но для нормальной человеческой экзистенции требуется другой человек, именно по этой причине герой восстанавливает доступными ему средствами (созданием в своем воображении) недостающего ему человека и порождает, таким образом, собственный мир, в котором он хозяин. В этом смысле Роберт — герой литературы XVII века. Именно в XVII веке, в эпоху идеализма, Декарт утверждал, что не существует иной реальности, кроме идей моего «я». О «я» Декарт говорил следущее: «Moi qui ne suis qu’une chose qui pense» («Я — всего лишь мыслящая вещь»)[10]. Иными словами, существует разум, а все остальное — это фантасмагория, порождение “моего” разума, жизнь сводится к существованию «я» внутри себя. Не «я» существую в мире, а мир во «мне».

Проследим, как с точки зрения этимологии соотносятся между собой понятия  «я» и «одиночества», а также заметим, что «я» всегда внеположено «Другому». Слово «одиночество» в греческом языке — это «monos», оно обозначает одновременно «одинокий» и «мой» (а «мое» часто имело то же значение, что и «я», таким образом, «я» и «одинокий» считались синонимами!). «Monos» происходит от «mone», т.е. «оставаться», что означает «оставаться без», без других: «я» одиноко, т.к. оно оставлено другими или само оставило других (отсюда «monokhos» — монастырь и монах). Сравним с латинским языком, в котором слово «solus» восходит к «sedlus», что означает «оставшийся сидеть на месте, после того как прочие удалились».

 Слово «alter» в латинском языке означает одновременно «другой» и «второй», «alter» вступает в противопоставление, как член сравнения он противопоставлен «одному» («unus et alter»). Т.е. другой входит в понятие пары, и таким образом может даже преобразоваться в фигуру двойника (как это произошло в романе У. Эко «Остров накануне»). Налицо связь слов «другой» и «друг», но как мы увидим впоследствии, другой может восприниматься и как враг.

Продолжая анализ лингвистического проблемы Другого, можно отметить, что, к примеру, в испанском языке четко видно разграничение «нас» и «вас» и «других»: «nosotros» — это «мы-другие», т.е. мы — обособленное единство, отличное от других.

Впрочем, Робинзон на острове был не один, окружали животные. Среди них был и говорящий попугай Попка (о котором Робинзон говорит так: «“Попка” было первое слово, которое я услышал на моем острове, так сказать, из чужих уст»[11]), но это не настоящее общение, а лишь его замена.

Ортега-и-Гассет отмечал, что животное, в отличие от человека, не способно распоряжаться своим существованием, оно не может сосредоточиться на себе. Способность познать себя человеку дает одиночество, но это не означает, что на свете существует только «я», одиночество следует коренным образом отличать от единственности. По словам Бубера, человеческая экзистенция «слагается из жизненных отношений человеческих единиц. Фундаментальным фактом человеческой экзистенции будет человек с человеком»[12]. Противопоставляя мир людей и мир животных, Бубер отмечает, что «“Я” и “Ты” есть только в нашем мире, ибо человек — и притом “Я” — возникает лишь из отношения “Ты”»[13]. Но «Ты» — это только близкий для «я» Другой, он единственный и его ни с кем не спутаешь.

Но у Робинзона на определенном этапе возникает и реальное общество — общество другого человека.

Первая реакция на появление Другого у героев обоих романов одинакова — жуткий страх и нелепые фантазии по поводу появления чужого на их территории. У обоих все началось с обнаруженного ими следа. Робинзон о появившемся следе пишет так: «Однажды около полудня я шел берегом моря, направляясь к своей лодке. И к величайшему своему изумлению, вдруг увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшейся на песке» [170].  О Роберте мы читаем: «И именно там, в полутьме, среди гнили и прели, он увидел отчетливый след — отпечаток подошвы»[14]. Робинзона и Роберта начинают мучить нелепые догадки и интерпретации: оба начинают готовиться к бою, однако Эко представляет все в ироническом ключе, тогда как Дефо демонстрирует разумность и расчетливость своего героя.

Роберт очень рад, что, наконец «доказано», что он «не спьяну» подозревал о существовании Чужого. Этот след он считает «блистательным подтверждением», но тут же звучит иронический голос автора, показывающего всю шаткость доводов героя: «если можно назвать блистательным то, что еле различимо в темноте при дотлевающей лампаде», Роберт стал ставить капканы, но сам в них же и попадался. Интерпретации Роберта доходят до абсурда: встретив двух гуляющих по палубе журавлей, он стал искать в этой втрече особый знак и вспоминать символику журавля. Роберт «старался прочитать то, что для Иного было просто нервною каракулей» [198]. К тому же Роберт «не озаботился, а не могло ли статься, что при бесчисленных ходках подошву напечатлел он сам» [196]. Робинзон же очень даже «озаботился» и сам заявил, что, по видимости, это все плод его воображения, мы читаем: «Итак, ободрив себя уверенностью, что это след моей собственной ноги и что я воистину испугался собственной тени, я начал снова ходить на дачу доить коз» [173].

Различие между двумя повествователями в романе Эко (между собственно автором и Робертом) видно и в описании поступков Лилеи по отношению к Роберту. Автор явно показывает, что героиня «оделяла» Роберта «беглым кивком, не более, чем требовали приличия» каждый раз как Роберт намеренно выходил ей навстречу, и это повторялось многократно. Роберт же интерпретирует этот факт по-иному: мол, они встречались с такой частотой, потому что сама Госпожа искала этих встреч. Можно привести и другой пример иронической дистанцируемости языка автора от языка героя. Так, во фразе: «Он, померещилось, почувствовал на себе разнеженный взгляд Лилеи» [171] слово «померещилось» явно принадлежит Эко, в то время как Роберт считал, что действительно ощутил этот взгляд. Все же он не был до конца уверен, был ли именно он предметом любви Лилеи, или она путает его с кем-то Иным. Эта мысль потом и будет главенствующей в романе о Ферранте, где Феррант выступит вместо Роберта в любовных отношениях с Лилеей.

Однако и Дефо пропитывает свой роман иронией, связанной с тем, что герой боится встречи с кем-либо на собственной территории. Так, Робинзон, оказавшись в пещере, увидел два горящих глаза, услышал вздохи, какие бывают при боли, и бормотание, но в результате в пещере оказался лишь больной старый козел.

Левинас заявлял, что сущность одиночества во власти над собой и миром, а общение с другими — это подчинение чужой власти. Левинас пишет: «Может ли сущий вступить в отношение с другим так, чтобы другое не раздавило его?»[15]. Однако даже одинокий человек не полностью властен над собой, его постоянно окружает страх, хотя бы страх перед смертью, а также (как мы увидим в рассмотренных нами романах) страх перед появлением Другого. Все, что окружает человека, в той или иной степени связано с бытием другого (Робинзон не все создает сам, он пользуется многими благами, взятыми с корабля, то же  мы наблюдаем и в жизни Роберта — героя романа Эко), «я» всегда обусловлено Другим. Левинас связывает боязнь Другого со страхом перед смертью (именно страх перед смертью заставлял Робинзона действовать, защищая свое жилище от нападения Другого).

Итог один: для обоих героев Другой оказался опасным, первое отношение с другим — это вражда. Они боятся слежки и поэтому сами начинают следить, отчего получается замкнутый круг. Но Робинзона и Роберта объединяет то, что, встретившись с Другим, они стали испытывать лишь любовь и привязанность. Роберт, опять не без авторской иронии, восклицает при встрече с отцом Каспаром: «Сударь, я вас не трону. Я друг. Понятно? Я amicus» [232].

И тут мы подходим к совсем иному пониманию Другого: Другого как близкого человека, друга (уже упоминалось фонетическая близость слов «другой» и «друг»), в котором герой испытывает нехватку (нехватка — это один из терминов постмодернизма), к которому мы испытываем желание (тоже термин, прошедший путь от Фрейда, приобретя смысл сексуального влечения, до Делёза, Гваттари и Лакана, расширив свое значение до желания Другого как нужды или потребности в Другом).

Постмодернистское восприятие Другого строится на нехватке существования (экзистенциальная тревога) (manque à être), т.е. любой субъект является недостаточным, он всегда желает слиться с другим субъектом, который для него является объектом. Такие чувства человека идут от того, что, начиная жить самостоятельно, человек переживает психическую драму из-за ощущения нехватки Другого, нужды в нем. Из нужды вырастает желание.

Как известно, век постмодернизма — это век телесности, когда перестает ощущаться грань между человеком духовным и физическим, человек становится одномерным (только физическим). По Фрейду, главный инстинкт человека — это инстинкт продолжения рода, т.е. стремление к физическому бессмертию. Первичное желание возникает у человека при отделении от материнского тела, это желание вернуться обратно в тело матери, желание слиться с ней. В эстетике постмодернизма появляется метафора: «человек — это желающая машина». Желание всеобъемлюще, оно — базовый ритм человеческого существования. Но желание — это всегда желание Другого, ибо чтобы субъекту восполнить его нужду, ему нужен Другой, и уже не только мать, с которой он желает слиться. На бессознательном уровне человек всегда хочет слиться с Другим. «Бессознательное — это дискурс Другого» (Лакан). Желание становится распыленным, т.к. Другой (в постмодернизме) — это любое, внеположенное человеку. При помощи Другого человек хочет восполнить свою manque a etre, свою базовую нужду.

Р. Салецл выделяет два вида отношений субъекта и объекта в любви: во-первых, объект может быть представлен в виде «затычки», которая «предает невидимому ощущение нехватки в другом»[16], пример такой любви — это романтическая любовь, которая наслаждается целостностью другого, и в этой любви не возникает желание раздробить эту целостность. Во-вторых, субъект может относиться к объекту любви с позиции сублимации, и тогда любовь будет строиться на постоянном стремлении к объекту, а объект будет видеться как вещь. Сублимация предполагает нарушение и отрицание целостности объекта, появляющееся из желания соединиться с ним. Ж. Лакан объяснял, почему другой может стать объектом любви, так: другой становится желанным объектом в силу того, что он — расщепленный субъект.

Пользуясь терминологией Салецл, можно сказать, что Роберт переживает в отношениях с Лилеей (своей возлюбленной) именно сублимацию: его нехватка доходит до того, что он начинает чувствовать власть над возлюбленной, начинает разрушать ее, воспринимая ее лишь как вещь. Пытаясь заполучить возлюбленную, сделать ее частью себя герой проявляет ничто иное как любовь себя, или любовь к себе: Роберт любит Лилею в себе, т.е., в конечном счете, он любит только себя. Итак, любовь — это нехватка субъекта. Р. Салецл перефразирует слова Фрейда: «Любовь к себе знает лишь одну природу — любовь к объектам» и далее: «Любовь к другим знает лишь одну природу — любовь к себе, любовь к объекту в себе»[17].

Герой Дефо не переживает любви к женщине, у него не происходит никакой сублимации, хотя понятие нехватки, перешедшей в обладание, а позже и во власть, ему совсем не чуждо. Робинзон, видя крушение чужого корабля, мечтает, чтобы хоть один человек спасся и доплыл до острова и добавляет: «Ни разу за все долгие годы моей отшельнической жизни не испытал я такой настоятельной потребности в обществе людей и ни разу не почувствовал так больно своего одиночества» [199] и далее: «“Хоть бы один!” Я повторял эти слова тысячу раз. И желание мое было так сильно, что, произнося их, я судорожно сжимал руки» [200].  Позже, когда он уже узнает Пятницу, он скажет: «Мои беседы с Пятницей поглощали свободные часы, и я прожил три года в полном довольстве и счастье, если есть полное счастье на земле» [230]. Обретя Пятницу, он будет очень бояться потерять его, в случае если тот захочет вернуться в  родные места.

Робинзон плывет на корабль уже не в поиске полезных вещей, как это было раньше, а в поиске людей. Но впоследствии нехватка перерастает во власть: именно власть он ощущает над Пятницей и над другими спасенными им людьми. Робинзон мечтал обрести друга, а обрел слугу. Власть его дошла до того, что он готов был даже убить Пятницу, если тот ослушается. Но постепенно из слуги Пятница превращается в ученика, а Робинзон — в проповедника религиозного учения.

Итак, если у Роберта manque à être реализовалась в двух проявлениях: в любви к женщине и во вражде с братом, то у Робинзона — во власти над обретенным слугой.

Интересно, что встреча с Пятницей у Робинзона происходит два раза: сначала во сне, а затем и в реальности, при этом реальность является полным повторением сна, двойником сна. Или даже здесь можно говорить о двойнике минисюжета: пленник бежит от дикарей, Робинзон его спасает, вследствие чего в качестве благодарности тот становится слугой Робинзона. (Тот же прием повторения сна в реальности мы находим и в романе У. Эко «Остров накануне»)

Человек по природе своей одинок, но в силу той же своей природы он ищет общения. Одиночество несет в себе важную созидательную силу, но им не исчерпывается жизнь человека. Как бы ни был Робинзон самодостаточен, он стремится к общению и при первой возможности покидает остров, на котором он был царем, имел свою территорию и даже подданных, слуг, исповедающих три различные религии (так, на страницах романа строится маленькая модель мира), герой их даже называет своей армией. Но Робинзоном овладевает желание жить в подлинном социуме, а не в жалкой его подделке, образовавшейся на острове. (Однако, как мы видим в конце романа, на острове впоследствии создалась колония испанцев, не желавших покидать остров, они стали создавать там свои семьи, а Робинзон остался хозяином и продолжал навещать остров.) Но, первый раз покидая остров, он отказывается от роли властелина острова и даже попадает под власть другого человека, уже освободившего самого Робинзона.

Роберт тоже не может выносить одиночество, он  бросается в морскую пучину, чтобы встретиться с человеком, якобы ждущим его на острове. Интересно, что Робинзон счастлив, уезжая с острова, и в этом видит свободу, а Роберт счастлив, отправляясь на остров.

Итак, у феномена «одиночества» есть две стороны: первая — это созидательная и познавательная сила этого одиночества (о чем говорит Бубер), а вторая — разрушительная, когда одиночество становится невыносимым, субъект ощущает нехватку Другого и стремится к социуму (сторонниками этой концепции являются Лакан, Ортега-и-Гассет, Салецл, Левинас и тот же Бубер).

Э. Фромм по-своему объясняет, в чем кроется причина изначального и непреодолимого одиночества человека говорил об особенности человеческой природы так: «Парадокс человеческого существования состоит в том, что человек в одно и тоже время ищет и близости и независимости, единения с другими и сохранения своей особенности и уникальности»[18] [10, с.113]. Этот парадокс объясняется тем, что мир каждого человека уникален. По мысли Ортеги-и-Гассета, у «я» есть свое «здесь», а у другого свое «здесь», и эти «здесь» никогда не смогут совпасть полностью, и следовательно, «я» будет продолжать находиться в своем мире, а Другой в своем.

Об этом же говорил и  Гуссерль, утверждая, что «я» находится «здесь», но если бы оно могло находиться сразу и «здесь»  и «там», то «я» увидело бы тело Другого так же, как видит свое. Свое тело «я» чувствует изнутри, а чужое извне.  Есть  возможность увидеть и свое тело извне, это посмотреться в зеркало, а тело Другого изнутри почувствовать нельзя, т.к. оно принадлежит, по терминологии  Ортеги-и-Гассета, реальности «второго порядка»[19].

 Иными словами, человек воспринимает свое «я», только противопоставляя его некому внеположенному ему «ты». А основная цель человека — это вживание в мир Другого, человек ничего не может заявить о себе, не соотнося себя с Другим.