Л. А. Сапченко

«ВРЕМЕНА ГОДА» Дж. ТОМСОНА И

«О СЧАСТЛИВЕЙШЕМ ВРЕМЕНИ ЖИЗНИ» Н. КАРАМЗИНА

Эпоха Просвещения отмечена убежденностью в возможности и достижимости счастья как для всего общества, так и для его отдельных членов. Счастье мыслилось как результат воли и разума человека. «Здоровый дух в здоровом теле – вот краткое, но полное описание счастливого состояния в этом мире … Счастье или несчастье человека в основном является делом его собственных рук», – утверждал Джон Локк[1].

Литература сентиментализма, связанная с философией и эстетикой Просвещения, акцентировала не социальный, а природный аспект проблемы человеческого счастья в действительном мире. Гармония человека и природы была названа необходимым условием счастья. «Укорененность» природы в космосе, созданном «сакральным актом творения», придавала ей особую ценность[2].

Внимание сентименталистов к природе традиционно рассматривается в аспекте специфики художественного пространства (созерцание природы, уединение на лоне природы и пр.), исследуется пейзаж в произведениях сентиментализма. Между тем принципиальное значение обрела категория времени, также связанная с природой, с такими ее универсалиями, как движение, гармония, ритм. Природа стала восприниматься не в статике, а в динамике, в единстве пространства природы и текучести времени.

Заглавие поэмы Дж. Томсона «Времена года» (1726 – 1730) в этом смысле показательно, оно заявляет не только тему природы, но и тему времени, вызванных им изменений в природе и жизни человека[3]. Поэтическое видение природы обусловлено здесь не только «местонахождением смотрящего», но и «временем суток», «временем года»[4].

Поэзия русского сентиментализма также оказалась привержена этой теме. Стихотворение М.Н. Муравьева так и называлось «Время»:

Постойте, вобразим, друзья, бегуще время:

Недавно упадал без силы солнца свет –

Се, в нивах брошено, проникло в класы семя

                   И жателя зовет… (1775)[5].

Подобно этому, в его же «Оде»:

Бежит, друзья, бежит невозвратимо время;

Давно ль зефиры здесь смягчали лютый мраз?

Успело уж взойти в земле зарыто семя,

                   Настал и жатвы час (1776)[6].

В поэзии сентиментализма в отличие от идиллической неподвижности или цикличности времени («хронотопа вечного полдня»)[7], утверждается его линеарность и необратимость, единицей измерения становится краткая человеческая жизнь, отрезок, противопоставляемый кругу, бесконечному круговороту природы.

Едва родимся мы, уж стонем

И прежде в бедствиях потонем,

Чем будем помнить мы себя;

А время, невозвратно время,

Бежит и косит смертно племя,

Их тлен и память потребя  (Ода шестая, 1775)[8].

Однако отношения человека и природы могли восприниматься и вне трагизма, сама краткость человеческого бытия могла трактоваться как «естества закон»[9], который нужно понять и принять:

…Но должно нам всегда уготовлять

Спокойно смертию природе долг отдать[10].

«В XVIII веке, когда проблема времени в литературе была поставлена особенно остро и четко, когда пробуждалось новое чувство времени, форма идиллии получила очень большое значение»[11], а именно: в плане «переработки идиллического времени и идиллических соседств». «Эта переработка,  – пишет М.М. Бахтин, – происходила в двух направлениях: во-первых, основные элементы древнего комплекса – природа, любовь, семья и деторождение, смерть – обособляются и сублимируются в высоком философском плане, как некие вечные, великие и мудрые силы мировой жизни; во- вторых, эти элементы даются для отъединившегося индивидуального сознания, как врачующие, очищающие и успокаивающие его силы, которым он должен отдаться, должен подчиниться, с которыми он должен слиться»[12].

При этом осознание невозвратимости  Золотого века, ощущение движения времени, которое все более воспринимается как «враждебное»[13], заставляется искать убежища от него в пространстве, в «недрах» природы. Так, А. Апухтин в стихотворении «К природе» писал:

Когда, любезная Природа!

Мы не чуждались бы тебя,

Беседы частые с тобою

Нам возвратили б век златой.

……………………………….

Но что я говорю? Как можно

Чтоб свет вдруг сделался другой?

Щастлив лишь тот, кто дни проводит

В твоих, Природа, недрах скрыт![14]

Вечности и цикличности природы неумолимо противостоит конечное «время человека» (М.Н. Муравьев «Сожаление младости», 1780 или же «Ода», 1776):

Проходит скоро год, – да скоро возвратится,

Увядший цвет теперь раскинется весной;

А смертный человек уж младостью не льстится,

                      Бел ставши сединой[15].

«Время начинает остро переживаться как враждебное и в своей настоящей данности и своей уничтожающей стремительности»[16].

Природа, время, человек – эти три категории образуют сквозную тематику карамзинского альманаха «Аониды», причем горестное несоответствие ограниченного и быстротекущего «времени человека» мифу о «золотом веке» становится доминантой звучания. Бренность бытия не могла быть преодолена призывами учиться у природы, познавать ее мудрость, что осознает и М.Н. Муравьев в стихотворении «Об учении природы» (1779). Несколько иначе смотрела на проблему Е. Хераскова, веруя в наступление «другого века», в котором человек обретет, наконец, «щастие»:

Взирая на поля, на злачные луга,

Не рощи, на цветы, на холмы и на горы,

На тихий ток реки, на желтые брега,

Везде приятность зрю, куда ни кину взоры.

Спокойный, кажется, всему назначен век:

Вздыхает и грустит лишь только человек.

……………………………………………..

Что ж значишь, человек, в пространстве мира сем?

Подвластно все тебе, но ты всегда вздыхаешь,

Не утешаешься в Природе ты ничем;

Желаний, чувств своих ничем не насыщаешь.

Конечно, для тебя другой настанет век,

Где будешь ты велик и счастлив, человек![17]

Ощущение гармонии с природой предстает как непременное условие счастия, но необратимость «человеческого времени» исключает его возможность:

…Рощи, долины пусть временем года

Мрачный унылый приемлют хоть вид;

Май возвратится – и Майска погода

Мертвы растения вновь оживит.

Бедное сердце! Когда бы подобно

Рощам, долинам с маем опять

Прошлыя радости было способно,

Хоть ненадолго к себе обращать.

Но рок однажды дав ход сей природе,

Сердцу противны законы изрек; -

Вянуть цветам он дал время лишь в годе,

Бедному ж сердцу печалится – век…

(Г. Салтыков. Воспоминание)[18].

В этом контексте закономерным является восторженное внимание русских поэтов и переводчиков к творчеству Дж. Томсона, к его «Временам года», к его философии природы. В 1787 г. в стихотворении «Поэзия» Карамзин писал:

Природу возлюбив, природу рассмотрев

И вникнув в круг времен, в тончайшие их тени,

Нам Томсон возгласил природы красоту,

Приятности времен. Натуры сын любезный,

О Томсон! Ввек тебя я буду прославлять!

Ты выучил меня природой наслаждаться

И в мрачности лесов хвалить творца ее![19]

В 1789 г. Карамзин переводит финал «Времен года» и, называя его «Гимн», дает к нему примечание: «Сим гимном заключает Томсон свою поэму «Сезон».

Гармония природы в произведении Томсона вновь становится доказательством божественной премудрости, а, следовательно, разумности всего мироустройства. В предисловии к «Четырем временам года» издания 1798 г. Д.И. Дмитриевский писал: «… Все неисчетные действия Натуры суть образования действий сокровенных. Но коль не многие способны читать сии характеры перста Всемогущего! … Самые счастливейшие способности часто делаются жертвою праздности и порока, и гармоническая Натура остается для нас немою и мертвою»[20].

В журнале «Детское чтение для сердца и разума» Карамзиным был предпринят прозаический перевод поэмы Томсона «Времена года». Определяемая в жанровом отношении как описательная, поэма отнюдь не исключает постановки философского вопроса о месте человека в мироздании: «Природа могущественная! Обогати меня познанием дел твоих. Вознеси меня на небеса и яви мне там чудеса твои, неизмеримые миры в лазуревых пространствах рассеянные; изъясни мне их движение, времятечение и законы. Проведи меня через царство минералов и растений к царству вышшему, царству животных; от сего же веди меня к человеку, покажи мне связь его мыслей, движение, изменение страстей его; сообщи мне науку сердца и души человеческой, науку, в течение времен неистощимую…»[21].

Новое слово Карамзина в осмыслении проблемы заключалось в том, что он предпринял попытку соотнести жизнь человека не как родового понятия, а как конкретной личности, как индивидуального сознания с природными ритмами, с универсальным временем. В стихотворениях Карамзина начинает звучать мотив благостного согласия или драматического несогласия того или иного периода индивидуального человеческого бытия и соответствующего момента природной и космической жизни: «Весенняя песнь меланхолика» (1788), «Осень» (1789), «Весеннее чувство» (1793), «Послание к Дмитриеву» (1794). Если в переписке Мелодора и Филалета (1795), в их же «Разговоре о счастии» (1797) отчетливо звучат, наряду с философской, социальная, политическая, историческая составляющие проблемы счастья, то в «Размышлениях о счастливейшем времени жизни» (1803) на первый план выходит нравственно-психологическая доминанта, принципиальное значение приобретает проблема возраста, физического бытия человека.

Сама постановка вопроса о счастливейшем времени жизни как об определенном возрасте принадлежит, по-видимому, Руссо. «Пусть человек чувствует себя счастливым в любом возрасте, а не то он может умереть, так и не испытав счастья.

Между тем самая подходящая пора для наслаждения жизнью – это, без сомнения, последние годы юности, когда все телесные и душевные способности достигают полного расцвета и человек, находясь на середине жизненной дороги, видит в отдалении начало и конец этого пути, помышляя о его краткости»[22].

Но Карамзин, говоря «О счастливейшем времени жизни», спорит со своими предшественниками, равно как и с создателями теодицей и приверженцами аксиомы «Все благо»: «Вопреки Жан-Жаку Руссо, младенчество, сие всегдашнее борение слабой жизни с алчною смертию, должно казаться нам жалким; вопреки Цицерону, старость печальна; вопреки Лейбницу и Попу, здешний мир остается училищем терпения. Недаром все народы имели древнее предание, что земное состояние человека есть его падение или наказание: сие предание основано на чувстве сердца…». Исключая безмятежность, незыблемость «счастья», Карамзин рассматривает его в движении времени: «… или мы оставим его, или оно оставит нас»[23].

Между тем слова «благо» и «счастие» не исчезают из «лексикона здешнего света», приобретая относительный смысл в сравнении: «Сравнение определяет цену всего: одно лучше другого – вот благо! Одному лучше, нежели другому – вот счастие!»

Какую же эпоху жизни можно назвать счастливейшею по сравнению? Не ту, в которую мы до физического совершенства в бытии (ибо человек не есть только животное), но – последнюю степень физической зрелости – время, когда все душевные способности действуют в полноте своей, а телесные силы еще не слабеют приметно; когда мы уже знаем свет и людей, их отношения к нам, игру страстей, цену удовольствий и закон природы, для них установленный; когда разум наш, богатый идеями, сравнениями, опытами, находит истинную меру вещей, соглашает с нею желания сердца и дает жизни общий характер благоразумия. Как плод дерева, так и жизнь бывает всего сладостнее перед началом увядания» [2; 204 – 205].

Счастие – это не место, а время, таков вывод Карамзина. Но время не существует вне пространства и автор, соответственно, обозначает и пространство: «Живем дома, живем более в самих себе…» [2; 205].

В переводе «Времен года» Томсона, сделанном Карамзиным, была приведена (в соответствии с эмблематическим толкованием[24]) трактовка осени как поры подведения итогов, как жатвы, причем она была обогащена мыслью о соприкосновении с истиной, с мудростью, происходящем именно в этот период жизни, в тишине и в уединении.

Английское «The season» означает не только «время года» или «сезон», но и «пора», «время», «период», «подходящее время», «подходящий момент». Об осени у Томсона сказано:

Пора <подчеркнуто мной – Л.С.> для тех, кого чарует осень,

Уйти в себя от праздных толп людских,

Чтобы парить над суетностью мира,

И попирать порок своей пятою,

И умирять волнующие страсти,

И слиться с тишиной в безгласной роще (пер. М.В. Талова и К.Б.)[25].

В 1796 г. Карамзин перевел стихотворение Вольтера «Опытная Соломонова мудрость, или Мысли, выбранные из Экклезиаста», где опора на библейский текст («Всему свое время, и время всякой вещи под небом») формирует поэтику времени. Карамзину тоже открылась та истина, что все хорошо в свое время, что всему своя пора. Вот характерный фрагмент из письма к кн. П.А. Вяземскому (21 августа 1818 года): «Один умный человек сказал: “Я не люблю молодых людей, которые не любят вольности; но не люблю и пожилых людей, которые любят вольность”»[26].

Таким образом, можно говорить о «временнóм императиве» в религиозном, философском и нравтсвенно-психологическом смысле этого понятия. Осознание «временнóго императива» стало организующим фактором пушкинского миропонимания, для которого соответствие того или иного явления своему времени («пора» – многократно повторяющийся образ в произведениях Пушкина) переживается как соприкосновение с истиной.

Поэтический образ «пора» выражает у Пушкина высокую жизненную мудрость, заключающуюся в способности человека улавливать природные, вселенские ритмы, чувствовать эпоху и отвечать всему этому в согласии со своим возрастом. Соответствие или несоответствие человеческого поведения универсальному закону – предмет пристального внимания Пушкина («Блажен, кто смолоду был молод…», «Любви все возрасты покорны…», «Привычка свыше нам дана…»). Несоответствие возрасту либо комично («Смешон и ветреный старик, Смешон и юноша степенный» [1, 185]), либо трагично. Эти мысли неоднократно повторятся в лирике Пушкина, в «Евгении Онегине», где прямо сказано, что порывы любви благотворны только в юности, «как бури вешние полям», и что

в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг[27].

Но уже у Томсона осень предстала не только как пора увядания природы, но и как апофеоз духа: «Грядет, грядет богиня философической меланхолии: ея приближение возвещают катящиеся вдруг слезы..., биющееся сердце. Ея священное влияние приводит в волнение всю душу, воспаляет воображение и возвышает ум выше всего земного...»[28]. В своих «Размышлениях…» Карамзин также писал об осени жизни: «…остатки ясных осенних дней располагают нас живее чувствовать прелесть Натуры [...] В сие же время действует и торжествует Гений... Ясный взор на мир открывает истину, воображение сильное представляет ее черты живо и разительно, вкус зрелый украшает ее простотою, и творения ума человеческого являются в совершенстве, и творец дерзает наконец простирать руку к потомству, быть современников веков и гражданином вселенной» [2; 204 – 205].

Очевидно, насколько это созвучно пушкинской «Осени». Однако у Карамзина «счастливейшее время жизни» в конечном итоге определено как преходящее, заключительная мысль автора – о неумолимости времени и смерти. Пушкин же соотносит пору вдохновения, торжество Гения не с возрастом, а именно со временем года, в его первоначальном, реальном, природном смысле, тем самым, утверждая бесконечное возобновление природных ритмов. При этом в пушкинском стихотворении осень предстает не только как время года, не только как пора вдохновения, но и как вновь и вновь возвращающаяся бодрость тела и духа, неотделимое друг от друга физическое и духовное возрождение, апофеозом которого становится творчество, т.е. созидание, а не разрушение; творение, а не бездействие; рождение, а не умирание; расцвет, а не увядание:

«И с каждой осенью я расцветаю вновь...»[29] 

 «Жизнь пушкинского “организма” постоянно не совпадает с ритмом природной среды»[30]. «С общепринятой точки зрения такое заявление парадоксально, пишет Г.Г. Красухин. – Но оно не считается с логикой общепринятого»[31]. Можно сказать, что Пушкин здесь подобен тому самому безвременному цветку, краснеющему среди увядшей и бесцветной травы, о котором писал «Свет, зримый в лицах...».

Таким образом, идиллическая бесконфликтность отношений человека и времени, предстающая в сентиментализме как безвозвратно ушедшая гармония и на мгновение обретаемая лишь в созвучии пейзажа и состояния души, у Томсона – Карамзина – Пушкина (по нарастающей) парадоксально преобразуется в высокое и плодотворное несовпадение природного и собственно человеческого, благородное, по мысли Карамзина [2; 205], неравенство «законов естества» и творческого «Гения», расцвет которого приходится не на весну, а на осень (как счастливейшее время жизни в буквальном или в метафорическом смысле) и торжествует над увяданием и гибелью[32],  над  временем.