В.Б. Молоткова

Смех как оружие. «Пляска Чингиз-Хаима» Р.Гари

В этой статье речь пойдет о роли комического в романе Ромена Гари (1914 – 1980) «Пляска Чингиз-Хаима»1. О творчестве и жизни писателя известно немногое, а, учитывая его склонность ко всякого рода мистификациям, как в литературе, так и в жизни, любое свидетельство является довольно ценным. Достоверно известно из признаний самого Гари, что импульсом к написанию романа стала его поездка в Варшаву в середине 60-х годов, где он впервые понял значение Холокоста, почувствовал отсутствие в мире шести миллионов евреев, уничтоженных во время Второй мировой войны.

Это душевное прозрение в кратчайшие сроки вылилось в роман под названием «Пляска Чингиз-Хаима», удивительное по форме и содержанию произведение. Примечательно, что соотечественники не оценили новаторство автора, в то время как в США роман после перевода на английский язык имел большой успех. Ромен Гари во многом опередил развитие французской литературы XX века, используя в своих произведениях приемы, которые сегодня литературоведы называют постмодернистскими. В первую очередь это касается размывания в тексте границ между реальным и воображаемым. Причудливое смешение мира материального и иллюзорного, их неразличение, встречается во многих романах Ромена Гари, но наиболее ярко в «Пляске Чингиз-Хаима»2. Автор с первых страниц сознательно стирает границу между привычной реальностью и фантастикой, предоставляя функции основного рассказчика диббуку3, фантому, т.е. существу, заведомо относящемуся к миру нереального. Он умело переплавляет в этом романе факты недавней истории, еврейский юмор, мифологию, фольклор, стереотипы мышления, лучшие достижения европейской культуры с единственной целью – создать глобальную пародию на всю историю человечества. Для достижения подобного эффекта он использует в качестве основных литературных приемов гротеск, иронию, черный юмор, травестию и бурлеск. «Пляска Чингиз-Хаима» является произведением комическим, а не юмористическим, не смешным. Функция смеха заключается в разрушении привычного восприятия мира. Смех служит оружием борьбы с банальностью и клише, он становится орудием индивидуума, обороняющегося от всеобщего уравнения, мирового братства. Он в итоге становится единственным средством выжить, не потеряв себя, даже, как ни парадоксально, после смерти.

Большинство произведений Ромена Гари являются иносказательными, и «Пляска Чингиз-Хаима» не исключение. Ее сюжет можно было бы назвать детективным и свести к расследованию комиссаром Шатцем ряда загадочных и не поддающихся логическому объяснению убийств в маленьком немецком городке. Однако то обстоятельство, что Шатц страдает от козней еврейского демона в собственном подсознании и вынужден сожительствовать с ним уже на протяжении 22 лет, существенно меняет дело, привнося в роман черты постмодерна.

Рассмотрим, во-первых, как Ромен Гари использует иносказательную функцию имен основных и некоторых второстепенных персонажей романа с точки зрения комического эффекта. Во-вторых, обратимся к использованию им специфического еврейского юмора, а, следовательно, и анализу основного повествователя Чингиз-Хаима и его функции в романе. Все персонажи являются фантомами, а не живыми людьми. Однако они в своей массе тоже не однородны. Например, Чингиз-Хаим, Шатц, барон, граф, Хюбш и Гут еще могут восприниматься как люди, как пародии на определенный тип, нацию. Однако Лили и Флориан являются уже чисто аллегорическим персонажами.

Главный герой сам представляется как Чингиз-Хаим, причем уточняет, что Чингиз – это его псевдоним, под которым он выступал на сцене кабаре, настоящее же его имя Мойше-Хаим. Небезынтересно заметить, что роман буквально напичкан многочисленными цитатами, вплетенными в канву повествования. Поэтому вероятно, что выбранные автором имена для персонажей служат той же цели – созданию своего рода перекличек с историей и культурой. Имена как бы опутывают читателя сетью значений, позволяя каждому читателю находить в значении имени что-то новое. Рассмотрим самое первое и яркое: Чингиз-Хаим – Чингиз-Хан, соответствие, основанное на звуковом сходстве.

Меня зовут Хаим, Чингиз-Хаим. Само собой, Чингиз – это псевдоним, настоящее мое имя –  Мойша, но Чингиз больше подходит к тому жанру, в каком я работал. Я – комик и когда-то был очень известен в еврейских кабаре – сперва в «Шварце Шuкce» в Берлине, потом в варшавском «Мотке Ганеф», а под конец в Аушвице, то есть Освенциме4.

Этимология имени Чингиз не совсем ясна, однако завоеватель намек автор со своей стороны как бы закрепляет свойством Чингиз-Хаима, сообщая, что он является оккупантом сознания комиссара Шатца. Между тем, речь идет о бывшем еврее, которого этот самый комиссар Шатц «подхватил» после расстрела. Таким образом, Ромен Гари делая намек на знаменитого азиатского завоевателя, уже именем повествователя иронично говорит о том, как бедным немцам приходится страдать от козней несносных и неотступных евреев даже после их уничтожения. Побежденный превращается в захватчика, в оккупанта.

Разберем вторую часть имени Хаим – это древнее имя ивритского происхождения, означающее «жизнь»5. Имя же Мойше-Хаим – одно из наиболее устоявшихся и традиционных еврейских имен. Имя Мойше/Моше, а в русской транскрипции Моисей, толкуется учеными по-разному. С одной стороны существует легенда, согласно которой Моше был найден в водах реки дочерью египетского фараона, и она назвала его на иврите Моше, что означает «вытащенный из воды». Однако сомнение ученых в этой версии вызвано тем, откуда дочь египетского фараона могла знать иврит, и тем, что форма Моше/Мойше дословно означает не «вытащенный из воды», а «вытаскивающий из воды». Другое возможное толкование имени ведут от слова «мозес», что по-египетски означает «дитя». В качестве примера приводятся Рамсес и пр.

Как бы то ни было Ромен Гари, по всей видимости, знал о подобных толкованиях. Для нас же важно, то, что а) герою он дал типичное еврейское имя, чтобы сделать из него типичного представителя еврейского народа, б) в имени героя содержится частица «жизнь». Что касается ассоциаций с великим завоевателем Чингиз-Ханом, то на основе текста говорить об этом с уверенностью нельзя, поскольку намек на Азию содержится только в одном месте. Парадоксальность заключается в том, что живучий захватчик на самом деле является уничтоженным еврейским комиком.

Имя Шатц (или как его ласково зовет Чингиз-Хаим Шатцхен) автор сознательно расшифровывает читателю – «маленькое сокровище». Комический эффект связан с тем, что комиссар Шатц в прошлом был офицером СС и не раз участвовал в расстреле евреев, в чем он внешне не раскаивается, поскольку собственными руками никого не убил. Эти его умозаключения поддерживаются и Чингиз-Хаимом, который готов согласится с тем, что убийство евреев можно оправдать, если оно было продиктовано стремлением уменьшить количество нелепого в мире6. Однако сам факт того, что диббук преследует Шатца, становится свидетелем нечистой совести комиссара, поскольку это демон поселяется только в душах, запятнанных грехом. Косвенным подтверждением виновности Шатца становится его маниакальная педантичность в вопросах чистоты.

«…у моего друга просто мания чистоты. Он все время моет руки – это нервное. Он даже велел установить раковину под официальным портретом президента Любке. Каждые десять минут вскакивает и совершает омовение. Пользуется он при этом специальным порошком. Мылом - ни в коем случае. К мылу у Шатцхена настоящая фобия. Никогда не известно, кем ты моешь руки, говорит он»7.

Подчеркивается, что Шатц обладает исключительным чувством такта, решив не ездить в Израиль для избавления от несносного диббука, дабы не прослыть антисемитом. И это несмотря на должность хауптюденфрессера, что является пародией на название чинов СС, дословно главный пожиратель евреев8.

Показательны имена главных преступников романа «Пляска Чингиз-Хаима»: Лили и Флориан. Как замечает Чингиз-Хаим, «Они прелестная пара, и, пока будет существовать человечество, они будут неразлучны». Прислушайтесь к себе, какие у Вас возникают ассоциации с именем Лили? Лили созвучно лилии, символу чистоты9, женственности. Эти характеристики дополняются внешностью невинной и неиспорченной светловолосой мадонны с фресок, принцессы из легенды. Это весьма романтичная дама, вечно ищущая и никогда не находящая истинное удовлетворение, она испытывает склонность ко всему прекрасному, изящному, возвышенному. Вот как ее описывает муж, барон фон Пивниц.

...Культура! Вся ее жизнь была посвящена культуре! В конце концов, это всем известно. Спросите кого угодно. Необыкновенная эрудиция! Вагнер! Бетховен! Шиллер! Гельдерлин! Рильке! Вот ее единственные возлюбленные! Она вдохновляла наших талантливейших поэтов! Оды! Стансы! Элегии! Сонеты! Они все воспевали ее красоту, ее благородство, ее бессмертную душу! Она служила примером для молодежи в наших школах. Да, несомненно, она внушала высокую любовь, но только на уровне духа! Уверяю вас, у Лили была единственная мечта, единственное устремление, единственная потребность... Культура...10

Однако именно Лили становится причиной многочисленных смертей в романе. Ее называют нимфоманкой, фригидной шлюхой, которая не может достичь удовлетворения. Ромен Гари снижает образ, позволяя героине вести себя как продажной девке, сочетая в существе с внешностью мадонны и стремлением к прекрасному, ненасытную и разрушительную жажду. Намек на это также содержится в имени Лили. В еврейских верованиях мы встречаем демона по имени Лилит11. В наши дни образ Лилит трактуется уже как образ прекрасной и соблазнительной женщины. Некоторые считают, что такое впечатление обманчиво и есть лишь следствие способности к перемене внешности.

Лили в романе – это самое человечество, стремящееся к абсолюту, но неспособное его достигнуть. Она предстает в образе мадонны, которую не устают изображать на своих полотнах живописцы, описывать романисты. Это человечество требует все больших жертв. И вот в конце романа Чингиз-Хаиму видятся не только шесть миллионов евреев, пожертвовавших собой ради нее, но и полчища китайцев на танках, с воодушевлением, с фанатичной верой готовых умереть и убивать за нее.

Можно ждать мессию, искать спасителя, харизматического вождя, сверхчеловека – всех названий не перечесть. Но в таком случае остается только твердо заявить, что человечество –  фригидная, свихнувшаяся баба, обреченная на неудачу12.

Обратимся теперь к последнему значимому для нас имени Флориан. Изначально оно намекает на близкое соседство с природой, производное от флоры, т.е. богини всего живого, олицетворения самой природы. Сам облик Флориана как начитанного философа не вызывает у читателя отторжения, наоборот, он всегда подчеркнуто любезен. Однако именно он становится реальным воплощением смерти: вечная прохлада склепа, исходящая от него, лицо без возраста, глаза без ресниц и череп, обтянутый кожей, замогильный голос и увядающая от его близкого соседства природа, – все это свидетельствует о том, что он и есть сама смерть. И опять Ромен Гари использует имя для отражения парадоксальной сути персонажа.

Скажем несколько слов о системе образов. Ни один из героев не является героем традиционного романа. Автор не дает ни их портретной характеристики, ни характеров, ни биографии. Практически нет сюжета, исключая внешний детективный сюжет. Все герои действуют в рамках определенных стереотипов, доводя до абсурдного свои шаблонные черты. Например, еврейский комик Чингиз-Хаима, который продолжает смешить даже после смерти. Он говорит о себе так, как о евреях обычно говорят другие. Чингиз-Хаим – это порождение виртуальной реальности, он плод больного сознания Шатца, его чувства вины.

Ужасно вредный еврей, из тех, что ничего не прощают... из тех... из... ликвидированных. Эти самые упорные. Совершенно бессердечные. Есть мертвые, которые никогда не умирают. Чем больше их убиваешь, тем больше их воскресает. Возьмем, например, Германию. Сейчас эта страна полностью населена евреями. Разумеется, их не видно, физически они не присутствуют, но... как бы это сказать? Их нельзя не чувствовать13.

О прошлой жизни Чингиз-Хаима известно только то, что его профессией было смешить людей, чем он продолжает заниматься в сознании Шатца. Только смех его горький, смех сквозь слезы.

Критики к моему юмору относились достаточно сдержанно: они находили, что я перебарщиваю, что я излишне агрессивен, жесток. Советовали мне быть чуть мягче. Может, они и были правы. Однажды в Аушвице я рассказал другому заключенному такую забавную историю, что тот помер от смеха. Можете не сомневаться, то был единственный еврей, умерший в Аушвице от смеха14.

Несмотря на использование Р.Гари традиционных еврейских верований, он наделяет герою новой ролью: обычно дух не говорит от себя, но у Гари Чингиз-Хаим с первых страниц занимает активную позицию в повествовании, что совсем не типично для традиционных еврейских верований.

Травестия используется автором для снижения роли культур, цивилизации, гуманизма, которым на протяжении долгих веков поклонялись в Европе. Ромен Гари развенчивает идолов, во имя которых приносились человеческие жертвы, которые затем в свою очередь становились сюжетом художественных произведений, живописных полотен, т.е. всего того, что носит громкое название культура. Таким образом, замыкается круг, когда во имя абстрактного идеала уничтожаются миллионы людей, становясь в свою очередь частью культуры. Не случайно Чингиз-Хаим с горькой иронией говорит: в Америке столько музеев, что никто и не заметит, как Вы у всех на глазах совершите насилие над собственной бабушкой.

Культура – это когда матери с малолетними детьми освобождены от копания собственной могилы перед расстрелом». Да, это была отличная хохма, и мы с ним здорово посмеялись. Говорю вам, в мире нет лучших комиков, чем евреи15.

Итожа сказанное, отметим, что «Пляска Чингиз-Хаима» отнюдь не является веселым или юмористическим произведением, что не лишает его права считаться произведением комическим. Однако на комическое в произведении возложена особая роль – выявить несоответствия привычной реальности идеалам. Мы приходим к пониманию того, какую важную роль играет смех как оружие в романе «Пляска Чингиз-Хаима». Это «оружие беззащитных», которые веками играли роль шутов и должны продолжать смешить, если не хотят, чтобы их уравняли, забыли и обезличили, включив в мировое братство.

Гротеск в романе играет роль основного художественно-изобразительного средства для раскрытия трагикомических сторон действительности. Именно гротеск является основой смехового начала, разоблачения нелепых абсурдных явлений послевоенной Германии и мира в целом. Целям комического эффекта и создания абсурдности способствует выбор имен персонажей, парадоксальное использование подтекстового смысла имен.

По сути дела, Шатц таит надежду стать всеми, окончательно и бесповоротно обосноваться в нас и тем самым избавиться от комплекса вины16.

Черный юмор выворачивает наизнанку и разрушает традиционные ценности цивилизованного общества. Ромен Гари не принимает ни ханжеского молчания о проблемах геноцида с одной стороны, ни разговорах об общей вине, с другой.

Речь тут идет уже не о физическом нашем уничтожении, а о моральном, а именно о попытке сделать полноправными и, таким образом, взвалить и на нас коллективную ответственность, в результате чего, среди прочих жутких последствий, оказалось бы, что мы сами виноваты в истреблении нас17.

Ромен Гари использует всю палитру комического, выворачивая мир наизнанку, чтобы донести до читателей ужасы даже не только массового убийства, но и того, что происходит в мире после войны. И наиболее показательную роль играет отношение к культуре как к квинтэссенции всех достижений человеческого духа. Не случайно так много внимания уделяется культуре, которая с удовольствием делает из трагедии человечества художественные творения и помещает их в музей, требуя новых жертв для новых шедевров.

Вы можете мне не поверить, но что меня до сих пор потрясает, так это красота Джоконды. Вообще шедевры – крайне любопытная вещь, вы не находите? Не находите, что в них есть что-то гадостное? Нет, это я так, к слову пришлось. Представьте себя вместе со всей вашей семьей в яме, в которой вас сейчас закопают; а теперь  смотрите на автоматы и думайте о Джоконде. И вот тут вы увидите, что ее улыбка... Тьфу! Омерзительна18.

У Чингиз-Хаима в связи с его пребыванием в роли диббука в подсознании Шатца есть ряд особенностей, в том числе возможность передвигаться не только в реальном пространстве, но и в сознании героев.

Они загнали меня в свое подсознание, и я остаюсь там. Меня не искоренить. И считаю, что германское правительство совершенно напрасно пытается получить ядерную бомбу. Подобная попытка морального перевооружения кажется мне смехотворной.

На протяжении нескольких поколений они называли нас «внутренними врагами». И теперь-таки имеют нас внутри себя. И водородная бомба тут абсолютно бесполезна19.

Во второй части, действие которой переносится в лес Гайст, происходят изменения, касающиеся как Чингиз-Хаима, так и Шатца. Поскольку Чингиз-Хаим оказывается в единственном месте, где он становится видимым, т.е. почти оживает. Одновременно происходит смешение Чингиз-Хаима и Шатца, они уже не в состоянии понять, кто из них чьим евреем является. К тому же у обоих появляются ощущения, что они находятся в чьем-то ином подсознании, как потом выяснится – подсознании писателя, который стремится от них избавиться.

И разница между немцами, наследниками великой культуры, и некультурными симба состоит в том, что симба своих жертв съедали, тогда как немцы изготавливали из них мыло. И вот эта потребность в чистоте и есть культура20 .

В данном случае все признаки принадлежности к семитской расе (внешние: нос, уши, желтая звезда; поведение, шутки, фольклор) служат способом остаться и не исчезнуть, не растворится во всеобщем братстве. В композиции романа нужно отдельно выделить принцип повторения слов и фраз. Таким образом, на мой взгляд, достигаются две цели. Во-первых, создается ощущение спирали, т.е. возвращения на то же самое место, но уже с добавлением нового смысла, и так осуществляется развитие сюжета, поскольку других двигателей у него нет. Во-вторых, при чтении повторяющихся мест возникает эффект уже прочитанного, что важно для создания иллюзии, будто все происходит не впервые, а на протяжении всей истории человечества.

Примечания

1 Трилогия «Брат Океан» (Frere Ocean) включает в себя три произведения: эссе «В защиту Сганареля» (Pour Sganarelle) и два романа  «Пляска Чингиз-Хаима» (La danse de Gengis Cohn) и «Повинная голова» (La tete coupable).

2  Теоретическое обоснование подобному принципу Р.Гари дает в своем эссе «В защиту Сганареля» (Pour Sganarelle).

3 Диббук (буквально «прилепление»), в еврейских народных поверьях — злой дух, который вселяется в человека, овладевает его душой, причиняет душевный недуг, говорит устами своей жертвы, но не сливается с ней, сохраняя самостоятельность. Согласно поверью, диббук вселяется в тело человека, совершившего тайный грех.

4  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима. Пер. с франц. Л.Цывяьн.  СПб., 2003. С. 5.

5  До XIX века было принято во время тяжелой болезни давать второе имя, означающее «жизнь», чтобы помочь больному справится с недугом. Женский аналог мужского имени Хаим – Хая. Впоследствии сдвоенные имена стали привычными.

6  Имеются в виду нелепые еврейские фамилии.

7  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 7

8  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 6

9  Фр. lilial ‘чистый, как белая лилия’.

10  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 53

11  Имя имеет длинную историю, ведущую свое начало от ассирийского демона, известного в древние времена как Лилиту. Неудовлетворенная сексуально, эта дьяволица по ночам охотилась за мужчинами, чтобы соблазнить их и ввести во грех. В еврейской мифологии ее имя превратилось в Лилит. Ее имя переводится как «ночная». Библейская Лилит – первая жена Адама. Она отказалась от предписанной ей покорности мужу, и Адам отверг ее. Взамен он получил Еву, а Лилит перешла на сторону темных сил.

12  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 62.

13  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 18.

14  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 5.

15  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 53.

16  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 56.

17 Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 213.

18  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 28.

19  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 21.

20  Гари Р. Пляска Чингиз-Хаима…, с. 54.