О. А. Джумайло 

Нравы Бата как феномен

английской публичной жизни XVIII века

В некоторых биографических источниках указывается любопытный факт: когда однажды Джейн Остен пришла вместе с сестрой Кассандрой с прогулки и мать сказала ей: «Все устроено. Мы переезжаем в Бат», Джейн лишилась чувств[1].  Баснословная история с, увы, открытым полем для догадок, представляется интересным поводом для размышлений об идеологии Бата, которая создавалась на протяжении целого столетия к моменту обморока Джейн . Со времени  исторического посещения королевы Анны и ее супруга в 1702 году до 1800 года Бат обрел подлинную славу национальной здравницы, города с яркими архитектурными ансамблями и особым феноменом культурной жизни.

Босуэлл, Дефо, Филдинг, Стерн, Голдсмит, Берни, Шеридан  бывали  в Бате. Но наиболее значимые страницы, позволяющие представить феномен Бата как своеобразный культурный прецедент оставили Т.Смоллет и Дж.Остен.

Что значила идеология публичной жизни в Бате? В какой связи культура Бата  соотносится с сюжетом и развитием интриги в некоторых романах этих писателей?

Две особенности публичной жизни в Бате требуют специального внимания. Это – невиданная для любого другого города индустрия развлечений, причем развлечений, предполагающих обязательное участие всех курортников, своего рода светский церемониал. (Мы помним, какую «взаимную радость» испытывают герои «Нортенгерского аббатства»  от того, что «им предстоит встретиться вечером в театре, а наутро молиться в одной и той же церкви»[2]).  И во многом исключительная возможность, данная представителям разных слоев иерархичного английского общества, смешиваться.

Смоллет, несомненно, заостряет «смехотворность жизненной комедии» рисуя сцену того, «как владелица поместья  из Уэппинга, страдающая отдышкой, протискивалась сквозь группу пэров, чтобы поприветствовать своего поставщика бренди…, а какой-то параличный законник с Шу-Лейн, волоча ноги по пути к стойке, лягнул прямо в голень английского канцлера, покуда его лордство в коротком парике пил воду у источника»[3].  Однако Бат, пользуясь своим курортным статусом, оказался и коммерческим раем, где разрушались представления о должных нравах (morals). Знаменитая фраза Моль Фландерс «With money in a pocket you ‘re at home everyway» нашла в Бате свое наивысшее  воплощение. Столь обеспокоивший Мистера Брамбла, героя романа Смоллета «Хамфри Клинкер», «трезвон» колокольни Аббатства был устроен в честь «известного скотовода»  из Тоттенхема. «Агенты, комиссионеры и подрядчики… люди без роду, без племени - …  не ведая никакого другого мерила величия, кроме хвастовства богатством …все они устремляются в Бат, ибо здесь, не обладая никакими иными заслугами, они могут водиться с нашими вельможами»[4]. Полуграмотная служанка Брамблов Уинифред Дженкинс гордится пребыванием среди самых «слив обчества», что, безусловно, возвышает ее в собственных глазах.

Но пребывание в Бате  оказывается не только визитом на ярмарку тщеславия, но и шансом, часто иллюзорным, счастливым образом устроить свою судьбу – свобода общения между классами,  крайняя публичность пребывания в Бате  формировали идеальные возможности для любовной и матримониальной интриги. Это в большей степени характерно для романов Дж.Остен «Нортенгерское Аббатство» и «Доводы Рассудка», в которых  Бат становится  прекрасной сценической площадкой для развития сюжетных коллизий.  Более того, любовный сюжет будто бы заложен в самой программе пребывания в Бате. Так, по замечанию миссис Аллен , «это самый подходящий уголок для молодежи» и совершенно закономерно, что Джон Торп  «прибыл в Бат не для того, чтобы катать своих сестриц»[5].

Но и у Смоллета пребывание обеих дам семейства – Лидии Мелфорд и Табиты Брамбл - едва ли не принимает матримониальную окраску и только прозорливость Мистера Брамбла позволяет пресечь планы неблаговидных охотников за состоянием.  Известно, что Смоллет был знаком с книгой Кристофера Энсли « The New Bath Guide» (1766, 1790),  в которой дано сатирическое изображение курорта  и его нравов с особым акцентом на тех возможностях рынка женихов и невест, которые сулил этот город. Весьма красноречива мысль адмирала из «Доводов рассудка» по поводу Фредерика: «…Теперь ему начинать все сначала. Следует, полагаю, пригласить его в Бат… Уж здесь-то нет недостатка в хорошеньких девушках»[6].

Более того, по утверждению английского исследователя Леонарда, « чтобы быть принятым тут, гостям довольно было подчиниться правилам и вести себя в меру раскованно»[7]. По-видимому, эта раскованность, в сочетании с претендующим на универсальную изысканность церемониал, и была столь привлекательной и вводящей в заблуждение, равно как и дарующей уникальную возможность устроить личную жизнь.

Все как один вставали в шесть утра, и как точно изображается в романе Смоллета, к восьми уже пребывали в горячих водах ванн. Дамы погружались спеленутыми в коричневые или желтые материи, кавалеры – даже не снимая своих треуголок. Купание сопровождалось целым сводом неписаных правил, предполагающих присутствие носового платка и косметики на подносе перед дамой во время купания, тщательно продуманные дезабилье во время  выхода в Бювет, где публика принимала не менее трех стаканов воды, демонстрацию светских манер  и изысканных нарядов во время завтрака. Все нормы батского этикета упомянуты в романе Смоллета, вплоть до непростительного поведения несносной собаки Табиты Брамбл во время завтрака: ей не только не следовало бы пребывать в месте столь изысканном как Зал Собрания, и уж точно не следовало посягать на ноги главного церемониймейстера. Происшествие скандальное, ибо фигура церемониймейстера почиталась со времен законодателя вкусов Бата легендарного «Красавца» Нэша. Очевидно, однако, что церемониймейстер Смоллета – маленький и тщедушный гордец – образ карикатурный. По-видимому, это литературный портрет Уильяма Уэйда, живописный образ которого принадлежит перу  Гейнсборо. Уэйд пожелал быть изображенным в самом   привлекательном виде. «Вскоре после того, как картина была повешена на отведенном месте, анонимный острослов изрек нижеследующий приговор: «Увидав портрет Уэйда, я был сильно поражен: Там он ростом много выше сам себя изображен, Но и там своим занятьем, как и в жизни, устыжен»[8].

 Все упомянутые культурные реалии присутствуют в романе Остен: Верхняя и Нижняя Залы, чайная комната, Галерея Бювета, где  познакомившиеся и счастливые отдыхающие совершали «полдюжины кругов» и, наконец, статья особая – искусство жеманного разговора. В романе дана эффектная пародия на изысканный ритуал обмена любезностями. Генри Тилни разыгрывает сцену с наивной Кэтрин. «…изобразив на лице жеманную улыбку, он спросил более высоким голосом: – Давно ли, сударыня, вы прибыли в Бат? – Около недели тому назад, сэр,  – ответила Кэтрин, стараясь удержаться от смеха. – В самом деле?! – воскликнул он с нарочитым удивлением…»[9]  и т.д.

Светский дух Бата распространился и на проведение ежедневных служб в Аббатстве – ставших ежедневным развлечением между завтраком и дневным променадом. По окончании службы несколько часов все разгуливали по городу, заходили в книжные лавки, предназначенные не столько для торговли книгами, сколько для обмена сплетнями. В этих «прибежищах   разума» по свидетельству Лидии, героини романа Смоллета,  дамы делились животрепещущими «новостями» и узнавали о «всех приключениях в купальнях». Учтем, однако, и то, что здесь же за весьма малую плату можно было прочитать «романы, пьесы, памфлеты и газеты». Отметим, что романы в этом списке упоминаются  первыми. Как мы помним, стихия популярного готического романа совершенно затуманит сознание Кэтрин Морланд из «Нортингерского Аббатства», но не следует преуменьшать значение популярного романа сентиментального толка, которым, по-видимому, увлечены и наивная Лидия Мелфорд, и весьма искушенная Изабелла Торп. Сентиментальная чувствительность не только соответствовала искомой в Бате «тонкости», но и  была составляющей в ежедневных упражнениях в эпистолярном жанре. Именно это шутливо высмеивает  Генри Тилни: « Не ведете дневника! Но как же без него представят себе вашу жизнь в Бате отсутствующие кузины? Как вам удастся рассказать должным образом обо всех услышанных вами любезностях и комплиментах ?..»[10]  

Кофейни, магазины и модистки приятно разнообразили досуг дам. Так, ярким образчиком поклонения батской моде можно считать Миссис Аллен из романа Остен. Обильный обед и чай в Публичных Залах производили ослепляющее впечатление. Чревоугодие  обитателей Бата, где не обед подавали жаркое из мяса и птицы, фрукты и плотный десерт фигурирует в сцене чревоугодия Мистера Гуина. Дважды в неделю на протяжении столетия Зал Собрания отдавался под торжественные балы, традиционно начинающиеся с исполнения менуэта единственной парой. Именно этот ритуал, введенный «Красавцем» Нэшем,  высмеивает Смоллет, рисуя образ нелепого обедневшего ирландского баронета не первой молодости, весьма обеспокоенного возложенной на него честью открывать бал. Упражнения  Маккалигута в «грациозном менуэте» вызывают неимоверный грохот «в третьем этаже».  

Несомненным атрибутом жизни Бата стали посещения вельмож и знати, что по сути  можно сопоставить с институтом publicity. Обратим внимание, что сам факт пребывания среди людей известных понимается не только как честь, но и как развлечение. Вот, что пишет аристократ Дж. Мелфорд из романа Смоллета: «Я полагаю, не правы те, кто жалуется, будто Бат – лишком узкая арена, на которой разыгрываются одни и те же скучные сцены. Напротив, меня очень удивило, что такое местечко изобилует столь разнообразными развлечениями. Даже в самом Лондоне не найдешь увеселений, подобных коим нельзя было бы отыскать в Бате… Здесь, к примеру, можно ежедневно наблюдать самых достопримечательных людей. Их можно увидеть в натуральном виде, без всяких прикрас, сошедшими с пьедестала, без масок, созданных искусством или притворством»[11].

Скандальность как  форма публичности, по-видимому, также может быть связана с Батом. Оговоримся, что такая сторона публичности во многом противопоставлена идее респектабельного  джентельменства и поэтому  лишь спорадически возникает в английской литературе и культуре. Однако эпизод, с возмущением описанный Брамблом, говорит сам за себя: «Я знаю, что некий надстмотрщик над неграми с Ямайки заплатил хозяину одной из зал за один только чай и кофе для приглашенных шестьдесят пять гиней, а наутро таинственно исчез из Бата, причем его гости понятия не имели, кто он такой,и даже не пытались узнать его имя»[12].  

Публичная жизнь, подогреваемая развлечениями и необходимостью ежедневного прилюдного обнаружения собственной телесности в купальнях, а также откровенно любовно-авантюрным настроем многих курортников не могла не создать благотворную почву для распространения всякого рода слухов и сплетен. Воистину романные интриги  составляли еще один повод для увеселения публики. Все истории настолько страдали преувеличениями, что одна титулованная леди заметила, говоря о курорте, «что нигде нет большего злословия и меньшего греха». Еще раз отметим гипертрофированно литературную аффектацию, присущую Бату. Мир Бата,  кажется, пронизан сильными страстями, но показаны они как фиктивные, разыгрываемые, будто ничего серьезного в этом городе быть не может. Невинная жизнь Лидии и Табиты Брамбл предстает в жанре мелодраматических  страстей: «Боже ты мой, как здесь рядятся, играют, танцуют, гуляют, ухаживают, антриги строят. Кабы не сделал меня господь такой скромной, много бы я могла порассказать о старой хозяйке, да и о молодой тоже; евреи с бородами, которые вовсе не евреи, а красивые христиане ….»[13]   

Помпезная роскошь Бата и его идеология не могли не вызывать язвительной критики со стороны острословов и карикатуристов. Общественный характер развлечений в Бате, заставивший ипохондрика мистера Брамбла говорить о всеобщем безумии,  отображен в серии зарисовок Томаса Роулендсона 1798 года, на которых толпы людей предаются общей стихии бездумных радостей, лишь претендующих на светскость. Поражает перенаселенность его карикатур, позволяющая ощутить бум развлечений в Бате. На картинах часто повторяются одни и те же сюжеты. Карикатурная типизация, столь глубоко претворенная в работах знаменитого Хоггарта, здесь  совмещена с приемом калейдоскопического повтора. На карикатуре «Концерт» микросюжет – склоненные друг к другу головки флиртующих обитателей Бата – повторяется не менее трех раз. На зарисовке «Бал в Зале Собрания» группы танцующих в сходных позах скрываются в перспективе, ошеломляя массовостью сего общественного действа. Как мы помним, «толпа» и «давка»,  постоянный спутник выхода в свет героев Остен.

Тщеславие вельможных особ – повод для карикатуры «Портретист»,  где язвительной насмешки не избежал и художник, вынужденный льстить своим заказчикам. Известен  факт нелюбви Гейнсборо к писанию портретов, которым он был обязан своему благосостоянию и репутации, упрочившимся в Бате. Возможно, именно поэтому в романе Смоллета, мистер Брамбл восхищается работами некоего батского пейзажиста,  поразительного мастера света и тени. Отметим, что джентельмен этот пишет ландшафты «для собственного удовольствия». Имеет ли Смоллет в виду Гейнсборо-пейзажиста, столь рьяно отстаивающего свои права на свободу от требований мира или нет, важно то, что картина уединения на лоне природы несомненно больше импонирует усталому от публичных развлечений обитателю Бата, страждущему по интимной уединенности.

Остроумие XVIII века не могло не затронуть очевидный парадокс здравницы Бата: приезжая  на поправку здоровья люди не только предавались невоздержанности в еде и увеселениях (о чем свидетельствует неизменно повторяющаяся фигура утомленного завсегдатая светских мероприятий – толстяка, спящего во время самых шумных танцев и пения; его забинтованная нога указывает на продолжающиеся  подагрические боли), но еще более заражались испорченным духом наживы, роскоши, тщеславия. Хорэс Уолпол язвительно заметил, что уехать из этого города для его здоровья оказалось в десять раз полезнее, чем приехать. Эффектно обыгрывает издержки публичности и Смоллет. В нескольких письмах Мистера Брамбла, во всем объеме воистину свифтовского натурализма и свифтовского же подтекста – купальни и воды Бата предстают как опаснейший враг гигиены тела и духа.

 Однако можем ли мы говорить с определенной долей уверенности об остро сатирическом изображении Бата в произведениях Смоллета и Остен?

Мы склонны уйти от жестких суждений. Сама повествовательная структура романов вносит ощущение зыбкости оценок. Роман Смоллета – эпистолярный, письма пяти наблюдателей нравов города, наделенных разной степенью проницательности и  различным опытом, позволяют составить весьма неоднозначную картину. Контрастные по своим оценкам письма Брамбла и Лидии (к примеру, называющей церемониймейстера «миловидным маленьким джентельменом, таким приветливым, таким любезным, таким учтивым и обходительным, что … он мог бы сойти за принца Уэльского»[14]), несомненно, свидетельствуют об опыте и наивности, но ситуация осложнится, если сопоставлять письма Брамбла и его образованного племянника Джерри, если обратить внимание на ипохондрию Брамбла и обнаружить у всех корреспондентов  «шендианский» конек. Сам набор линз,  сквозь призму которых Бат выглядит скоплением зловонных вод или раем, позволяет говорить о неоднозначной оценке феномена Бата.

Роман Остен «Нортенгерское аббатство» – с точки зрения повествования – пример изощренного включения несобственно-прямой речи в повествование от третьего лица. Нравы Бата даны каждый раз с двоякой перспективы, хотя трудно не усмотреть очевидное: например, типичный пример батского матримониального сюжета в ситуациях, связанных с Изабеллой и Джоном Торпом а также Генералом Тилни.  

Более того, если у Смоллетта пребывание в Бате лишь косвенно связано с развитием сюжета, и нравы города скорее становятся предметом наблюдений героев, то у Остен сюжет и его развитие напрямую зависит от характерных для батской атмосферы ошибок в распознавании  социального статуса нового знакомого: Кэтрин едет в Нортенгерское аббатство только потому, что Генерал Тилни считает ее хорошей партией, она выдворена оттуда, как только батская иллюзия рассеивается.

Обратим внимание на то, что Бат при всей его откровенной публичности воспринимается обоими писателями как город иллюзорных искажений. Представление о нравственных нормах, разумной соразмерности и сознания собственной общественной ниши  как необходимо связанных понятиях – одна из ведущих черт английского менталитета в XVIII веке. Развитие сюжета и сатирический накал в романах зависит от меры искажения этого незыблемого единства. В конечном счете, к восстановлению утраченного  каждый раз подводят нас Джейн Остен и Смоллет, показывая  нравственное как разумное и глубоко социальное понятие.

Бат – где царит театральная игра в новые социальные роли - прямая антитеза искомому. Поэтому неслучайно Бат оставляют ради чаемой идиллии в поместье,  ради восстановления  нравственного здоровья, того, что здесь соотносится с разумными представлениями о себе и других. Неизменный спутник  XVIII века – разумный и нравственный порядок – антитеза безумному и условному церемониалу Бата. Так, Брамбл противопоставляет «шум, гвалт, суету, утомительное рабское соблюдение церемониала»   – «тишине» и «покою»,  скорее в нравственном аспекте. Город умалишенных, по его мнению, теряет то представление о соразмерности и подлинном порядке, которое должно. Это прискорбно сказывается на архитектуре Бата. Так, отмечается «несоразмерность частей» и «ненадежность построек». Броская красота не только не ослепляет Брамбла, он судит Бат, его архитектору и идеологию как моралист. Страницы книги Смоллета, посвященные архитектуре Бата, должны рассматриваться как полемические. В 1785 году архитектор Бата Джон Вуд публикует «An Essay towards a Description of Bath», показывающее как градостроительные проекты  отражали идеологию Бата. Обратим внимание на следующие строки из романа Смоллета: «затеянные без всякого смысла, ненадежно построенные, они (дома) лепятся друг к другу, нарушая план и порядок в такой мере, что линии новых улиц и новых зданий переплетаются и пересекают друг друга под самыми разными углами»[15] – подобно им смешение классов в Бате неразумно, и, следовательно разрушает моральные устои.  Именно поэтому мысль Брамбла в следующих абзацах  последовательно  и логично свяжет ненадежность новых батских построек и опасность бездумного смешения классов, не ведающих нравственного закона и порядка. «Таково общество в Бате, которое именуется «светским». Здесь немногие порядочные люди теряются в наглой толпе, лишенной понятия и ровно ничего не смыслящей в приличиях и благопристойности»[16].  Эта грань понимания приличий и порядка как этического порядка, по-видимому, ускользает от молодого Джерри, который отмечает: « … мне приходилось присутствовать на так называемых «светских» ассамблеях в Лондоне и в других местах; в Бате таковые ассамблеи ничем от них не отличны, а участников здешних ассамблей нельзя упрекнуть в отсутствии хороших манер и в неведении приличий»[17].

Еще раз подчеркнем:  внешне упорядоченная жизнь в Бате не может быть расценена как  разумная, ибо этот порядок не включает в себя понимание morals. Это иллюзорный порядок. Так, Генри Тилни в дискуссии с Кэтрин о Бате и сельской жизни сначала говорит о том, в деревенской жизни  «время тратится … гораздо разумнее, чем в городе», а затем весьма любопытно представляет Бат как место, о котором  можно рассказывать – то есть месте фиктивном, нереальном по отношению к настоящей жизни[18].  

Более строга Остен в «Доводах рассудка», в котором Энн – проводница истинного понимания разума как суммы порядка и морали, единственная кто не испытывает от переезда в Бат никакой радости, ибо не может принять девальвации понятия достоинства:  « …мистер Шеперд догадался, что в Лондоне утратит он, свое влияние, и умел отговорить сэра Уолтера  от его затеи, присоветовав Бат. Там ему будет куда легче соблюсти достоинство …»[19]

 Вместе с тем,  следует возвратиться к нашему пониманию двойственной оценки Бата у Смоллета и Остен.  В одном из писем к Гаррику моралист Смоллет говорит о надежде на счастливые возможности, которыми может одарить жизнь. Так, критическое начало, показанное нами, дополняется весьма веским поводом видеть в Бате символ фортуны – счастливой оказии устроить свою личную жизнь.  Герой « Доводов рассудка» формулирует это так: «Моя милая кузина…, вы вправе  быть взыскательной больше, чем любая из знакомых мне женщин; но к чему же приведет вас ваша взыскательность? Сделает ли она вас счастливою?»[20]  Весьма недвусмысленно звучат строки из письма Джейн Остен к своей сестре Кассандре в связи с замыслом романа: «У каждого есть возможность попытать счастье – во всяком случае, хотя бы раз в жизни – и выйти замуж по любви»[21]. 

Не здесь ли искать причин знаменитого обморока Джейн?