И. Н. Гаврикова

Идеи эпохи Просвещения и их отражение в литературе постсовременности

Эпоха Просвещения не нуждается в дополнительных характеристиках. Основные положения, выдвинутые эстетикой Просвещения, глубоко и подробно изучены. Наша сегодняшняя задача проще и в то же время объемнее: выделить в потоке литературы последних лет отсылки к эстетике Просвещения, определить, насколько они закономерны и жизненно обусловлены, а также (что важнее всего) осознаны на рубеже XXI тысячелетия.

В заглавии данной работы литература последних лет определена как постсовременная. Такое определение не случайно. Сегодняшний, вчерашний и завтрашний день столь тесно спаялись в некий конгломерат, что последнее десяти- пятнадцатилетие может быть определено как «вневременье». Сей печальный вывод – результат анализа издаваемой литературы, длительных наблюдений, бесед, участия в дискуссиях и обсуждениях в Москве 1996 – 1997 гг. и на Франкфуртской книжной выставке 2003 г.[1] Русская литература как бы замерла в своем развитии. Время остановилось, идеи и теории «заморозились». Литература из со-временной стала пост-со-временной, ибо она не идет в ногу со временем, а появляется после него.

Данная статья – попытка показать, что,  в отличие от эпохи Просвещения, вызвавшей к жизни БОЛЬШУЮ литературу, постсовременность охватывает литературу малую, хотя, не нам судить об этом, пусть свое слово скажут потомки. Кроме того, это желание увидеть в малом  закономерное, обосновать и описать те или иные образы и мотивы, возникающие как отсылки к «памяти поколений».

Литературный процесс наших дней можно представить как тип разорванной материи, тяготеющей к нестабильности. Писатели стремятся проникать лишь в деструктивную часть мира сущностей, поэтому нет возможности исследователю современной литературы увидеть процессы формирования целого. Как продукт движения и развития цивилизации, литература постсовременности представляет собой разрушенную структуру, стремящуюся к единению, но не обретающую его. Таким образом, становится объемно-многогранной «оскольчатая» конструкция современного восприятия действительности.

Новая эпоха в той или иной мере опирается на определенные неизменные концепты. Можно соглашаться, а можно оспаривать это утверждение, но вольно или невольно каждое пришедшее на арену истории поколение ищет аналоги в прошлом, стремясь осмыслить настоящее. Конец ХХ века живет ощущением апокалипсиса, ХХI век дробит мир на составляющие. Поиск аналогов в прошлом становится необходимым обоснованием литературного процесса постсовременности. Однако, полученные знания об эпохах античности, средневековья, Нового времени не дают возможности проследить целостность влияния данных культур на отображение современной действительности. Сопоставление с прошлым лишь позволяет соединить образы и мотивы, а также пережить сегодняшнее через призму былого. Примечательно, что в литературе постсовременности  смещаются акценты и категории. Вопросы бытия, проблемы человека, задачи искусства, науки и культуры в ней вторичны. Литературный процесс затаился в ожидании воплощения в жизнь идеи, высказанной Н.Бердяевым в отношении совершенно иного исторического и литературного времени: «Нужно, чтобы наступила рефлексия для того, чтобы началось историческое познание»[2].

Век Просвещения или «век разума», определивший бесспорную достоверность как принцип организации текстового пространства, дал нашим современникам могучий импульс для построения любых, даже самых невероятных текстов. Именно по принципу невероятности и строится в первую очередь постсовременное литературное произведение. Посмотрим взглядом рядового читателя на издаваемую сегодня литературу. В поэзии – нагромождение бессмыслицы, в прозе – детектив и любовный роман в различных вариациях. Как бы «оживает» все, что в свое время порицал Феофан Прокопович, – «буйство» слога и «темнота» стиля, неумереное употребление тропов и фигур, различные виды «трудных пустяков» и «куриозных» стихов. Локковское учение о том, что во всех людях заложены задатки для разных форм деятельности, перевернуто с ног на голову. Литературу оккупировали непрофессионалы. Аналитика Настю Каменскую (А.Маринина) в детективе сменили Евлампии Романовы и Татьяны Садовниковы (Д.Донцова, А. и С.Литвиновы). Герой и сюжет настолько схематичны и универсальны, что, отложив книгу в сторону, назавтра с трудом удается восстановить развитие сюжета. (Невольно вспоминается старая шутка о том, что никак нельзя вспомнить, почему это Герасим свою собачку под паровоз бросил).

Проблема влияния среды на человека и способности человека воздействовать на окружающую среду, являвшаяся предметом дискуссий просветителей, решается с позиции денег. Пожалуй, ее можно переформулировать следующим образом: влияние денег на человека и способность человека при помощи денег воздействовать на окружающую среду. Отсюда – перевернутое понятие разума, как главного критерия истины и справедливости.

Обратимся к герою детектива. Каждый, кто стоит на пути поисков справедливости, непременно богат. Он или получил нежданное наследство (Даша Васильева, Татьяна Садовникова у Д.Донцовой и супругов Литвиновых), или имеет тех, кто зарабатывает достаточно денег для удовлетворения своих и чужих прихотей (Иван Подушкин у Д.Донцовой, героини Т.Поляковой, Ю.Шиловой, Женя Ярославская у Галины Куликовой и др.), или оказывается в нужное время в нужном месте, чтобы получить свалившиеся «из ниоткуда» деньги (Е. Романова, В.Тараканова у Д.Донцовой, Татьяна Иванова у М. Серовой).

Если просветители ХVIII века исходили из определенных норм природы и разума, формируя свое представление о человеке, и отрицали все, не соответствующее этим нормам, то постсовременные литераторы сводят суть представляемой эпохи к постановке и решению единственного вопроса – одни разрушили, другие при этом пострадали. Момент созидания, как момент истины, отсутствует. Старые конструкции разрушены, изломаны, раздавлены. Уже в самих заглавиях произведений заложена ущербность вторичности. Оставив в стороне поток ежедневно возникающих «опусов», возьмем, к примеру, заглавия произведений, получивших литературную премию И.П.Белкина 2003 года: «Призрак театра» (А.Дмитриев), «Прекрасны лица спящих» (В.Курносенко), «Юрьев день» (И.Поволоцкая), «Третье дыхание» (В.Попов). Деструкция ли это или отставание мысли, влекущее за собой запаздывание литературы – вопросы, требующие специального исследования. Ясно одно: исторически конкретный комплекс идей, определяющий эстетическую систему, в постсовременной литературе не сложился. Это не значит, что отдельные задачи, поставленные перед собой просветителями, не были переняты и воплощены в жизнь в литературе постсовременности.

Концептуальность выступает способом организации произведения, структура которого служит раскрытию философской или этической коллизии. Таковы, например, романы Татьяны Устиновой:  «Близкие люди», «Большое зло и мелкие пакости» – тема одиночества сильных мира;  «Богиня прайм-тайма», «Первое правило королевы» – проблемы политической и журналистской этики;  «Одна тень на двоих», «Запасной инстинкт» – этика межличностных отношений.

Но, несмотря на концептуальность и изображение нового типа героя – деятельного, уверенного в себе человека эпохи крушения старого общества, изображенного в буднях реального быта или в некоей отстраненности от этих будней, постсовременная литература лишь частично удовлетворяет этим требованиям. Возьмем в качестве примера фигуру Тимофея Кольцова Татьяны Устиновой («Персональный ангел», «Пороки и их поклонники»). Герой нескольких романов олигарх Тимофей Кольцов изображен в реальных буднях в момент борьбы за пост губернатора и во время своей губернаторской деятельности. Но  в том-то и вопрос, что будни как раз и не показаны. То есть, существует отдельно главный герой – Тимофей Кольцов, который занят большим бизнесом, руководит сетью компаний, ворочает миллионами, защищает слабых и обездоленных, но все это – за границами текста. Реальный быт рядовых сотрудников, сопереживание их трудностям, а над всем этим – колосс Кольцов, непотопляемый авианосец, который дает течь только в одном случае – вспоминая свое детство. Однако, в отличие от своих собратьев по перу, Т.Устиновой удается вывести именно тот тип героя, который был определен в свое время эстетикой просветительства. Отличие лишь в том, что, с точки зрения писателя-просветителя, герой должен быть собирательным «рупором идей», абстрагированным от персональности, в то время как герой Т.Устиновой вполне узнаваем и сопоставим с реальным лицом. Отметим сразу, что «узнаваемость» и «прорисованность» образов Т.Устиновой присутствует лишь там, где она пишет о своем любимом деле – телевидении и о своих коллегах – телевизионщиках разных уровней – от тележурналистов до руководителей каналов. Даже в откровенно слабых произведениях, поражающих нагромождением нестыковок и дилетантизмом, вплетенные в текст наблюдения героев за экраном работающего телевизора, поражают четкостью прорисовки и «узнаваемостью» происходящего на голубом экране:

«Матвея Евгешкина Марина не любила. В молодости, в пятидесятых годах, в сентиментальных и “рвущих душу чувствами” черно-белых фильмах, Матвей научился виртуозно и со вкусом рыдать в кадре...

Таким образом, Матвей благополучно дорыдал до последнего времени, на кинофестивале, заклеймил позором богатых подлецов, укравших “народные деньги”, и немедленно снял на средства этих самых подлецов свой шедеврик...

Время от времени он принимался рыдать - крупный план, старое, морщинистое, вислощекое лицо, клок жидких волос, в глазах скорбь “за народ” и слезы в три ручья.

Фу, стыдоба какая!» («Мой генерал»)

Наглядно показано, что постсовременное общество отвергает как негативное, так, равно, и позитивное, заложенное предшественниками. Тем самым, постсовременная литература не является реалистичной, так как все изменения, происходившие в государстве, приоритеты, социально-политические, бытовые и культурные перемены, подготовленные эпохой Просвещения ею не восприняты. Литература постсовременности нереалистична, ибо она не совпадает с реалиями. Если несколько веков назад литература отражала реальные взгляды людей на реальные состояния, то постсовременная литература моделирует поведение несуществующих людей в придуманной действительности или сплетает вымысел с реальностью, доводя мистификацию до подобия достоверности. Даже если в текст произведения вкрапляется реальный исторический факт, он не оценивается, не анализируется, а служит лишь фоном, на котором разворачиваются выдуманные действия (Скандал с Волочковой, показываемый по телевизору в романе Т.Устиновой; «Богиня прайм-тайма» не оказывает ни малейшего влияния на развитие сюжета, это лишь проходной момент привязки событий во времени). Равновесие созидательного и разрушительного начал литературы эпохи Просвещения заменяется в постсовременной литературе доминантой разрушительного начала. Кто он, сегодняшний герой? «Бригадир» Саша Белый А.Белова, вор Е.Сухова, спецагент А. Троицкого, опер Крюк братьев Аловых, или «человек войны» А.Звягинцева, А.Бушкова, М.Нестерова или эфэсбэшник М.Воронина?

Даже если писатель реально оценивает людей и события, демонстрируя срез целой эпохи, то подобная литература запаздывает. «Альбом для марок» А.Сергеева или ностальгическая «Московская сага» В.Аксенова появились как воспоминания о прошлом. А ведь именно такого рода литературы не хватает настоящему...

 Нынешняя литература, в отличие, пожалуй, от всей предыдущей, построена по принципу замкнутости проблем. Читая тексты всех сегодняшних вышеназваннах авторов, приходишь к печальным выводам, что решение поднятых вопросов – в будущем. Это не значит, что то или иное произведение не имеет финальной развязки. Просто локальное завершение одной конкретно взятой проблемы не дает ощущения глубины поучительности, свойственной предшествующим литературным эпохам.

Различные направления в литературе Просвещения базировались на философии, последовательной в своих убеждениях, идеи должны были нести позитивное начало. Постсовременная литература не считает позитивное начало основополагающим. Люди, лишенные норм морали и этики, а также последовательности действий и объективности оценки событий нередко выводятся как положительные персонажи такими авторами как, например, Т.Полякова, М.Серова или Ю.Шилова. Безнравственность поведения прикрывается мнимым благородством цели, а герой в финале превращается в оборотня-антигероя. Обратимся к творчеству Татьяны Поляковой. «Тонкая штучка», «Любовь очень зла», «Мой друг Тарантино» – яркие примеры романов, где все мысли и действия главной героини известны читателю с первой минуты. Она – жертва. Жертва обстоятельств, случайностей, нагромождения совпадений, чьих-то злых происков и т.д. Она или борец и авантюрный игрок («Тонкая штучка») или агнец («Любовь очень зла»), попавший в горнило чужих разборок, вынужденный играть в чужую игру, если хочет сохранить себе жизнь. Она появляется в начале романа и является главным действующим лицом на всем его протяжении. Все ее мысли, все ее страхи, все ее переживания и нелепые попытки изменить текущие ситуации вызывают сочувствие читателя, желание помочь, подсказать, уберечь от ошибки. «Разговор с Сашей произвел на меня сильное впечатление, точнее, сокрушительное. И даже не потому, что он обвинил меня в всех смертных грехах, в том числе в организации убийства собственного мужа, его слова странно перекликались со словами шантажиста. И тот и другой считают меня исчадием ада, которому следует воздать по заслугам, и тот и другой выдвинули версию о том, что охранник был со мной в сговоре, а я, убив мужа его руками, отправила парня в тюрьму... Господи, какой бред...» («Любовь очень зла»). Не правда ли, исчерпывающе откровенно? Женщина, которую шантажируют, пытаются убить, «подставить» так, что она не может оправдаться – это все яркие свидетельства того, что она жертва. Она не может быть преступником. Мы следим за ее действиями постоянно, автор не дает нам возможности усомниться в ее честности и искренности. Все ее действия эмоциональны и спонтанны. Они - реакции человека в сложившихся обстоятельствах. Согласно Ноксу, «автор не должен допускать при изображении персонажа, который окажется преступником, даже намека на мистификацию читателя»[3]. У Татьяны Поляковой это требование не выполняется. Финальный аккорд - преступники найдены, справедливость торжествует, читатели радуются благополучному спасению полюбившейся им героини, мысли которой, в последних фразах уже завершенного детектива вдруг получают новое направление: «Я влюблена, я без него жизни не мыслю, а об остальном он никогда не узнает. Не стоит лишать людей их иллюзий...» («Любовь очень зла»). И следует поток оправданий собственных действий и собственных поступков, поставивших героиню на путь изощренного преступления. «Любовь очень зла» – повествование о беспринципной, расчетливой, мелочной и жестокой женщине, поставившей все на карту собственного благополучия. Она – центр вселенной, управляющий своими марионетками, умело используя их слабости. «При известной сноровке это совсем не трудно», – счастливо признается она себе. И роман заканчивается. А кто же тогда в тюрьме?  «Тонкая штучка» отличается  лишь тем, что цели героини несколько более благородны, ибо старается она не для себя лично, а для своего любимого, единственного, кто, по ее словам, станет центром созданного для него мира. Итак, романы Татьяны Поляковой – гимн безнаказанному преступлению, безнравственности, бесчеловечности. Соблюдены ли в данном случае заповеди  написания детектива? Справедливости ради следует отметить, что Татьяна Полякова чуть ли не единственный автор, оправдывающий и покрывающий героиню, вступившую на скользкую тропу преступления, противостоящую закону и вышедшую сухой из воды. Ее «творчество»  исключение, а не правило, тем не менее, имеющее место, а, значит, являющееся отступлением от общепринятой нормы. Примениельно к данному автору, следует говорить об антипросветительских идеях, созвучных, например, положениям Э.Берка, согласно которым категория возвышенного (вопреки просветительской категории прекрасного) питается темными эмоциями ужаса и страха, не исключая ощущений боли и отвращения. Столь же созвучна Татьяне Поляковой антипросветительская концепция маркиза де Сада, оправдывавшего извращения и мучительство.

Писатели, которых не устраивает подобное решение вопросов, писатели, воспитанные другой идеологией и другой литературой, либо ностальгируют по недавнему прошлому, подобно В.Аксенову и В.Распутину, либо обращаются к другим эпохам, выводя в тексте героя ушедшей, но более понятной в силу своей переосмысленности эпохи.

«... я сочиняю романы про ХIХ, стараясь вложить в них самое главное - ощущение тайны ускользание времени. Я заселяю свою выдуманную Россию персонажами, имена и фамилии которых по большей части заимствованы с донских надгробий. Сам не знаю, чего я этим добиваюсь – то ли вытащить из могил тех, кого больше нет, то ли самому прокрасться в их жизнь», – пишет Б.Акунин в эссе «Старое Донское кладбище». Б.Акунин  нашел свой путь в литературном процессе постсовременности. Это не уход от действительности, а невозможность в реальности найти своего героя. Вспомним повести В.Аксенова пятидесятилетней давности. « Коллеги», «Апельсины из Марокко» –  обыкновенные студенты и научные работники, современники читателей, которым сопереживали, сочувствовали, проблемами которых жили... Н.Кузнецов, Г.Шпаликов, А.Вознесенский, Е. Евтушенко, В. Некрасов, А.Жигулин создавали героев, в основу характеров которых было заложено созидательное начало. Суть – не коммунистический идеал той современности, а осознание своего места и цели, желание не прозябать, а быть и жить. Это не призыв вернуться в строгие рамки соцреализма, а лишь констатация печального факта невозможности выделить в современном герое то внутреннее целевое ядро, которое позволило бы  идти в ногу со временем и осмысливать ЭТО время. Отметим, что к данной идее удалось приблизиться В.Пелевину с его романом «Generation P», но переплетение смыслов и отсылок в нем так велико, что реальность растворяется в ирреальности. «Естественный человек» постсовременной литературы утратил моральные и общественные качества героя своего времени, а тот, о ком спорили и кого хотели видеть в будущем просветители, так и не выкристаллизовался в процессе воспитания, не был дан обществу природой.

Постсовременная литература яро пропагандирует просветительскую теорию «разумного эгоизма», доведя ее до абсурда. Пожалуй, главное слово в словосочетании – «эгоизм», доминирует не только над определением «разумный», но и над разумом героя непосредственно.

Выше уже было отмечено, что в основе социологических и философских суждений о состоянии прошлого и возможностях будущего у просветителей лежали понятия Разума и Природы. Неразумное, отсталое прошлое можно изменить, воспитав нового человека, создав «царство разума». Постсовременная литература таже проводит переосмысление событий прошлого. «Жареные» факты, подробности жизни известных людей, новое «заказное» толкование старых документов наводнили прессу, оккупировали страницы книг и экраны телевизоров. Цель проста: углубить (укоренить) в прошлое эпоху безвременья. Человек, не живший в то время, не знакомый с той идеологией и историей, черпает сведения из литературы. Искаженно поданный факт или перетолкованная история рождает два типа иллюзии (в данном случае берется во внимание иллюзия не исследователя, а среднестатистического обывателя):

1. Прошлое сумеречно и неопределенно. Оно – то же безвременье, которое царит сейчас.

2. Если прошлое столь же уныло, как настоящее, стоит ли вспоминать о корнях, углубляясь в безвременье?

Так воспитывается «потерянное поколение».

Искажается просветительское понятие законов Природы. Тезис: крепостничество противоречит природе, ему на смену должен прийти более естественный буржуазный порядок. Антитезис: всеобщее равенство при коммунизме также противоречит человеческой природе.  Такое утверждение после 75-летнего пути к коммунизму требует обоснования. Оно было дано Джоном Локком два с половиной столетия назад: «Естественное состояние есть состояние свободы, но не своеволия (курсив мой – И.Г.), оно управляется законами природы, которым всякий обязан подчиняться: разум, открывающий эти законы, учит людей, что никто не имеет права вредить жизни, здоровью, имуществу другого». Общечеловеческие ценности сформулированы, но безвозвратно утрачены. Чего стоит современный детектив, усеянный трупами направо и налево? Возьмем серию детективов, подписанных именем «Дарья Донцова». Оттолкнемся от формулировки «иронический детектив». Детектив предполагает интеллектуальную игру, где есть преступление (загадка), наличие посылок для ее решения (улики), поиск и логическое обоснование истины. Классический интеллект сыщика против интеллекта преступника. Термин «иронический» по отношению к детективу предполагает двойную игру интеллекта. Требования к такому детективу должны быть на несколько порядков выше. Р.Остин Фримен в статье «Искусство детектива» (1924) писал: «... репутация детектива основывается не на том, чем он может и должен быть, но на том, чем он слишком и часто бывал... К сожалению, таких детективов хватает и сейчас...»[4]  Добавим, и сейчас... Правомочно ли само определение «детектив» для подобных произведений? Более приемлемо было бы называть подобные тексты «криминальным фарсом».

Если литература прошлого шла по пути вдумчивого анализа происходящих событий, то сегодняшняя должна выживать в жестокой конкуренции. Отбросив радио, как отживающий фактор, поговорим о телевидении и компьютерах. Скорость обработки и подачи информации столь велика, что литературе, на первый взгляд, трудно соперничать. Однако, быстро «испеченные» тексты, объединенные общими сериями, лежащие на прилавках в огромных количествах, на самом деле конкурентоспособны. Сколько передач можно посмотреть по телевизору в течение дня? Пять – шесть максимально. Сколько раз человек натыкается взглядом на знакомое оформление обложек? Сколько раз при этом возникнет желание просмотреть «что-то новенькое»? А это значит, что «новенькое» должно появляться ежедневно в ущерб идее, смыслу, качеству.

Важное место в литературе Просвещения занимает новый герой из третьего сословия. Оглянемся на литературу нынешнего времени. Новый герой – выбившийся в люди талантливый руководитель, обязательно в детстве пережил трагедию, был вынужден пробиваться самостоятельно, накапливать опыт (и деньги). Далее расхождение. Зарабатывание денег идет или самым что ни на есть честным путем, причем честность героя непогрешима, это знают абсолютно все мафиозные структуры, которым он свободно противостоит, а они, в свою очередь, предпочитают с ним не связываться (Тим Кольцов у Т.Устиновой), или, напротив, это настолько «крутой» мафиози, что его признают, как данность, даже органы власти (Саша Белый у А. Белова или олигарх Аракчеев у М. Марта).

В литературе Просвещения значимое место занимали книги, авторы которых мало заботились о правдоподобии, как, например, Вольтер в «Кандиде» или Лессинг в «Натане Мудром». Но основной целью этой литературы было непременное желание донести до читателя ту или иную общественную, политическую, этическую идею в завуалированной форме. Этим приемом пользуются и авторы современных литературных произведений. Переход в жанр научной фантастики – еще одна попытка переосмысления и подачи реальных исторических фактов с позиции «это было вчера». Иносказаниями и завуалированными отсылками проникнуты фантастические романы Юлии Латыниной («Дело о пропавшем боге», «Инсайдер») или А.Бушкова («Сварог. Рыцарь из ниоткуда», «Самый далекий берег»).

Подобно писателям-просветителям, российские авторы сегодняшнего дня широко используют иронию и юмор как принципы организации и построения текста. Разница заключена лишь в том, что цели, преследуемые авторами разных эпох, тоже различны. Если просветитель, смеясь, выражает свои чувства или обличает существующие порядки, то наш современник добивается легкости восприятия созданного им текста.

Публицистическое звучание литературных произведений эпохи Просвещения, превращавшее героев в носителей идей времени – предмет еще одного сопоставления. Публицистика сегодня констатирует факты. Она – мощное экономическое и политическое отражение текущих событий. Журналист – герой дня. Но его реакция на событие запаздывает, а, значит, не является объективной. Она – результат переосмысления и пересмотра существующих фактов.

Внимательный своевременный анализ литературы эпохи Просвещения мог бы помочь сегодня в решении социологических, политических, экономических проблем не только локального уровня. Упростим схему. Литература эпохи Просвещения в Европе совпала с революционными преобразованиями, зарождением капитализма и установлением новых порядков. В России между просветительской литературой и падением крепостного права, а, следовательно, становлением капиталистических отношений, проходит почти век. Капитализм развивается стремительно и кратко. Октябрьская революция прерывает этот процесс, и начинается строительство принципиально новых общественных отношений, длившихся без малого 75 лет. Новый виток развития капитализма, отмеченный более высоким уровнем технического оснащения, осуществляется в России все тем же, не желающим учиться на ошибках прошлого человеком, разучившимся, читая, анализировать написанное, учитывать опыт и горькие уроки прошлых поколений.