Федерико Гарсия Лорка

Пьесы

Перевод А. Гелескул

Одно из самых ранних стихотворений Лорки, краткое, ясное, нарочито детское, называется «Первая страница»:

Есть горы – под небосводом они завидуют водам и как отраженье неба придумали звезды снега.

И есть иные горы, но та же у них тоска, и горы в тоске по крыльям придумали облака.

Стихи для букваря. И заодно краткая притча об истоках искусства и о чем-то большем, о человеческой мечте и ее неизбежном поединке с реальностью. Короче, о поэзии, которая присуща самой жизни и без которой жизнь, в лучшем случае, благополучное прозябание и сытое умирание. Это вечная тема Лорки и, наверное, Испании – двойственное отношение к донкихотству, неизменно серьезное и страстное. Для Лорки более чем серьезное, недаром в одном из ранних писем он с горечью признает: «Моя поэзия – ребячество. Моя жизнь – ребячество. Но я-то – не ребенок». И недаром скупой рисунок его «Первой страницы» с обнаженной прямотой возникает на самой последней, на рукописных листках пьесы «Сны моей кузины Аурелии» – пьесы о женской судьбе. Еще одна сквозная тема Лорки, и вряд ли надо пояснять, что тревога о женских судьбах – так или иначе всегда тревога о судьбах родины.

Вообще театр Лорки – театр женщин. Мужские образы у него бедней и подчиненней. Действуют женщины, неумолимые, как судьба, – и мужчины принимают судьбу и гибнут (или уклоняются и тоже гибнут, только медленно и бескровно). Женщины у Лорки беспомощней и безжалостней мужчин, часто вздорней, но почти всегда рыцарственней. Им поручена жизнь и забота о ней, и потому в мире Лорки женщины страдают, но не умирают. Марьяна Пинеда – исключение, историческое лицо, и ее судьбу решал не автор, а королевский суд. Но и в ее женском рыцарстве, как у других героинь Лорки, сквозят давно знакомые и полюбившиеся черты Рыцаря Печального Образа.

Последнее, над чем Лорка работал, – драматическая трилогия «гранадские хроники». Первая часть ее, «Донья Росита», была поставлена в конце 1935 г., от второй уцелел первый акт, от третьей – одно название: «Гранадские затворницы». Строго говоря, называть эти рукописи, уцелевшую и погибшую, последними – несправедливо. Их было много, последних и погибших, сгоревших в огне войны не метафорически, а буквально, под развалинами разбомбленного дома в осажденном Мадриде. В семейном архиве сохранился листок, помеченный февралем рокового 1936-го, – список пьес на рабочем столе. Их десять. Театр Лорки, классика XX века, насчитывает столько же. Это все, что дошло до нас; остальное – пепел. Где те пять стихотворных книг, которые в последнем интервью он назвал «подготовленными к печати»? На его языке это означало не просто сборники стихов, написанных тогда-то и тогда-то, а выстроенное, отделанное и строго выверенное композиционное единство. Люди смирились с тем, что смерть не дает завершить начатое и создать задуманное. Но когда смерть уносит уже созданное...

Страницы «Снов Аурелии» уцелели не по счастливой случайности. Вероятно, Лорка задумал пьесу вскоре после постановки «Доньи Роситы». Но «категорический императив души» (его выражение) заставил отложить все замыслы и написать жестокую пьесу о сегодняшнем дне – «Дом Бернарды Альбы». Лишь по ее завершении, в конце июня 1936-го года, он вернулся к лирическому миру «хроник». И в июле, уже договорившись с театром и даже выбрав актрису на роль героини, он уезжает в Гранаду – наверное, с теми же чувствами, что и всегда, но с неизмеримо большей тревогой. Еще в 1920-х годах он писал другу: «Где же он, потаенный мой приют, вдали от всех распрей, идиотизма, гнилья?.. Гранада – это какой-то кошмар. Это не Андалузия. Андалузия – это другое, она только в людях»... Всю жизнь его раздирали любовь к родному городу и стремление бежать из него. Но, как бы там ни было, дома и стены помогают. Все лучшее – «Поэма канте хондо», «Чудесная башмачница», «Цыганское романсеро», «Кровавая свадьба» – создано дома, на гранадской окраине, переходящей в зеленую долину, по ночам усыпанную огоньками селений. В одном из них он родился. И в одном из тамошних городишек поселил свою героиню Аурелию. В сущности, Лорка уехал в Гранаду дописывать «хроники». Но случилось то, что случилось. И слова «последняя рукопись» означают одно – последняя, которую он держал в руках.

Замысел «хроник» довольно странен для Лорки. Его пьесы жестко привязаны к реальности, к испанской земле и к испанским характерам, но действие их происходит «всегда и везде» (это хорошо чувствуют режиссеры в разных уголках мира, придавая постановкам собственный национальный колорит). Пространство «хроник» ограничено гранадской округой, а время указано с точностью до года. Почти как дата на обороте фотографии. Надо сказать, еще в 1926 г. у Лорки возник необычный замысел – «Фотодрама»: где-то в каморке швейцара старые фотографии однажды сходят со стены и вновь разыгрывают грустную пьесу под названием Жизнь. «Фотодрама» входит в упомянутый список вещей «на рабочем столе», и это все, что о ней известно. Но связь между ней и «хрониками» уловима. Ностальгическое обращение к прошлому понятно – усталость от политики и злободневности, тревога и страх перед будущим, грустная память о тихой, устоявшейся жизни. И, наверное, какое-то темное предчувствие всколыхнуло образы детства – ведь они всегда с особенной яркостью воскресают на исходе жизни. Достаточно вспомнить, что та же теплая тоска по детству, по ушедшему миру, который казался страшным, а с годами стал смешным и необъяснимо трогательным, согрела поэзией последние работы другого Федерико – Феллини.

Еще одна необычность «Снов Аурелии». Бойкий, дерзкий мальчуган, который говорит то, что думает, – частый гость в театре Лорки Но на сей раз он на вопрос, как его звать, с детской заученностью отвечает: «Меня зовут Федерико Гарсиа Лорка». Это не авторское кокетство, своего рода бенефис, рассчитанный на смех и аплодисменты. Тем более что Лорка тут же упраздняет сходство. «Внук доньи Маргариты! – восторгается пришлая крестьянка. – Которая играла на арфе!» Надо заметить, обе бабушки поэта звались одинаково – Исабель, и никто в роду на арфе не играл, включая самого Федерико. Скорей всего, это чуть озорная, но благодарная дань давней детской влюбленности в реальную кузину Аурелию, очень красивую и, кстати, благополучно вышедшую замуж. Но прежде всего, думается, это знак родства: автор – не сторонний судья, он среди своих и говорит о своих и о своем. Скучный захолустный быт, вся эта ушедшая жизнь дышит у Лорки теплом и печалью. И не потому, что была его колыбелью, а потому что душа ее – женщины. Смешные и несчастные, но по-детски верящие в любовь, верность и человеческое благородство, они на пороге алчного и расчетливого века становятся хранительницами вечных ценностей.

Лорка назвал «Сны Аурелии» комедией. Чехов тоже считал «Вишнёвый сад» комедией, но за свою вековую жизнь на сценах мира эта комедия не стала веселей и не утратила изначальной печали. Накануне постановки «Доньи Роситы» Лорка в письме делился надеждой, что «зритель не поймет, смеяться ему или плакать». Думается, это справедливо и для всей трилогии. Первый акт «Аурелии» завершается (если он действительно завершен) провинциальным карнавалом, старомодным и претенциозным. Но на авансцену выходят Аурелия и мальчик – и доморощенные вирши местного сочинения плавно переходят в народную песенку с ее загадками и недомолвками. В старосветский уклад врывается поэзия детства и народа. Такие песенно-танцевальные интермедии, сюжетно оправданные, неотделимы от театра Лорки, и назначение их не развлекательное, а магическое. Им отведено место античного хора – плакальщика и предсказателя. И, судя по финальной песенке, комедийной героине уготована далеко не комедийная судьба. Но мы этого не узнаем уже никогда.

 

Сны моей кузины Аурелии

Действующие лица

Аурелия, 25 лет.

Мерседес, 22 года.

Эсперанса, 40 лет.

Отилия, 30 лет.

Антоньото Акула, 25 лет.

Донья Клоринда, 70 лет.

Донья Эдувигис, 65 лет.

Донья Мария Ла Рейна, 60 лет.

Антонио.

Хуан.

Мальчик.

Доктор.

Аптекарь.

Инженер.

Дон Ромуло Арготеде Далабарда.

Богатый сахарозаводчик.

Служанки.

Персонажи «Светлого клейма»[1].

Девушки со светляками в волосах.

Действие происходит в 1910 году. Эта комедия – из серии гранадских хроник, начатых «Доньей Роситой»

Первое действие

Гостиная в доме доньи Марии. На комоде большой крест из бумажных роз с позолоченными листочками. Полированные стулья с плетеными сиденьями. Круглый столик под вязаной скатертью и кружевные занавески, стянутые розовыми лентами. Абажур с бумажными кисточками. На стене множество маленьких фотографий в позолоченных рамках.

Мария (густым голосом, громко и с пафосом читает). «Тогда Лидубина выпрямилась, и свет лампы озарил ее красоту». (Отрываясь от книги.) Ясное дело, красота до добра не доводит. (Вздыхает.) « ...озарил ее красоту. – Вы, – воскликнула она, – вы не тот, ю-го... – Нет! – пылко прервал ее незнакомец. – Как вы смеете?.. – пролепетала устрашенная девушка». (Отрываясь от книги.) Да как ты и вправду смеешь? Не видишь, что девушка благородная? Не для первого встречного. (Читает.) «Не узнаешь меня, Лидубина? – Незнакомец сделал долгую паузу и воскликнул с нарастающей яростью: «Я маркиз Дупун!». Слава тебе, Господи! Наконец-то! А она что?.. Ничего. Конец главы... Ну-ка, ну-ка (читает): «За двадцать лет до описываемых событий, апрельским утром ...». За двадцать лет! На что мне эти двадцать лет! Ворошат старье, а бедная девушка в лапах негодяя! (Быстро листает страницы.) Опять ничего... (Читает.) «Какое блаженство созерцать природу во всем блеске ее красоты, когда порхающие птички и юные девы, подобные птичкам...» Экая чушь! Пишут, пишут бог знает что! Страница за страницей! Лидубина, Лидубина... Вот! (Читает про себя. Пауза.) Что?! (Читает.) «... и подхватив на руки бесчувственную Лидубину, с помощью слуги Элевтера (возбужденно) он внес ее в карету, ждавшую в ночной тьме, и лошади покатили их дорогой к Сен-Пуану». Вот! Я ведь говорила! (Кричит.) Клоринда! Эдувигис!

Клоринда.Что стряслось?

Эдувигис. Насмерть перепугала. Что с тобой?

Мария. А то, что маркиз Дупун увез Лидубину в карете!

Эдувигис. Мерзавец!

Клоринда. Куда?

Мария. Полагаю, что в поместье N, к себе в замок.

Клоринда. Ты в разуме? Забыла, что там родная сестра Лидубины, и она уже знает, чья она сестра?

Мария. Ну, тогда не в замок!

Эдувигис. А в поместье Бернардино, и он ее сразу узнает.

Мария. Куда ж он ее повез?

Эдувигис. Куда бы ни повез, он ее обесчестит.

Мария. Замолчи, замолчи! Этому не бывать!

Клоринда. Я постарше вас, и можете мне поверить, что подлец увезет ее в дом Пакиты де Флёри!

Мария Не посмеет. Она женщина почтенная, при семье.

Клоринда. А виной всему лидубинина глупость.

Мария. Уж конечно, тебе с твоей рыбьей кровью никакая глупость не грозит.

Эдувигис. По-моему, ты даже рада!

Клоринда. Я-то люблю Лидубину больше вашего, потому что умней вас и знаю жизнь.

Эдувигис. Оттого, что побывала за границей?

Клоринда. Оттого, что побывала замужем, христовы невесты. И я уверена, что Лидубина уцелеет.

Мария. А сукиного сына проучит Арман.

Эдувигис. Да, но сейчас-то как быть?

Стремительно входит Аурелия, с цветами в волосах.

Мария. Дупун увез Лидубину!

Аурелия. Совсем рехнулся! И не говори мне о нем.

Мария. Говорю как есть.

Аурелия. Где это сказано?

Мария. Вот.

Аурелия (читает). Да, в самом деле...

Клоринда. Я это предсказывала.

Аурелия. Но ведь она вечно делает бог знает что. Помните, как ее застала ночь в Буа – и что же? Не придумала ничего лучше, как поднять крик. С ума сойти! Замолчи, успокойся! Ищи дорогу и не выдавай себя! А так ее сразу обнаружил маркиз.

Мария. Она так неопытна!

Аурелия. И ничем ведь не поможешь, вот что мучит. До чего хорошая книга!

Эдувигис. Я до того зла, что теперь не засну.

Аурелия.А как она была одета?

Мария (читает). «Роскошное бархатное платье небесной синевы, отделанное серебряными перуанскими кружевами, и темная соломеннная шляпка с маргаритками из шелка оттеняли светлый ореол ее прекрасных белокурых локонов».

Аурелия. Какая прелесть! Но, по-моему, белое ей больше шло, белое с алыми маками.

Мария. Кисейное или муаровое?

Аурелия. Кисейное. В нем она была на берегу озера

Служанка (входя). Донья Мария, что готовить на ужин?

Мария. Не мешай.

Эдувигис. Просто представить не могу, что можно одеваться красивей.

Аурелия. Но что же с ней будет? Дупун непременно ее обесчестит...

Мария. Не говори так, не могу слышать!

Аурелия. Я тоже, но это может случиться. И как тогда поступит Арман?

Клоринда. Я уверена, что Арман ей не простит. У людей его круга иначе не принято.

Аурелия. Донья Клоринда, душенька ты моя, ну а если он ее любит?

Эдувигис.Я так и думала, что ее обесчестят.

Мария. Да с какой стати? Неужели ничто не остановит этого злодея?

Клоринда. Редко какой мужчина удержится. И потом, как знать, не опоила ли его Пакита де Флёри приворотным зельем.

Служанка. Вы нынче собираетесь ужинать?

Мария. А помолчать ты можешь?

Эдувигис. Маркиз хочет сделать ей ребенка, чтоб подчинить окончательно!

Аурелия.А ваш Арман куда смотрит? Порой мне кажется, что он тот еще субчик.

Клоринда. Ну нет! Арман – аристократ и такой воспитанный.

Аурелия. Ума это ему не прибавило.

Клоринда. Мне он симпатичней, чем она.

Аурелия. Чушь!

Мария. Не может не огорошить.

Аурелия. Душой я с Лидубиной де Шантёр.

Мария. И я.

Клоринда. А я с обоими, но Арман...

Служанка (в голос). Я спрашиваю, ужинать будете-е-е-е?

Пауза.

Мария (словно просыпаясь). Не знаю.

Клоринда. А что у нас есть?

Служанка. Что купим.

Мария. Решай сама.

Служанка. Солянку?

Мария. Солянку.

Служанка. А на десерт?

Аурелия. Птичье молоко.

Мария. Аминь. (Служанка уходит.) Ну и вечерок выдался!

Аурелия. Могу лишь посочувствовать.

Клоринда. Сколько раз я хотела кинуть книги в колодец!

Мария. И кинулась бы следом.

Аурелия. Что ж вы думаете, без романов и театра можно жить? Да еще в такой дыре, где мужчины никогда не смеются, вся колода одной масти и хоть бы кто улыбнулся. Нахлобучат шляпы и мычат тебе вслед: «У-у-у» – как бараны. Не могу и еще раз не могу! Не могу и не хочу!

Клоринда. Ты еще девочка, а эти? Сестрички мои. Две старушенции, еле душа теплится.

Аурелия. Побойтесь Бога, донья Клоринда, они такие милые и такие фантазерки.

Мария. Вроде тебя.

Шум голосов.

Клоринда. Что за гвалт?

Аурелия. Маски. Не поверите, до чего я рада карнавалу.

Клоринда. Терпеть не могу.

Аурелия. А я просто с ума схожу.

Выглядывают в окно. Исконно андалузское окно, то есть полная противоположность андалузской бутафории театральных постановок.

Мария. Уже за углом.

Аурелия. А это кто?

Эдувигис. Нездешние.

Клоринда. Спасибо, вразумила. (Вошедшей служанке.) Не знаешь, кто это?

Служанка. Новый доктор со своей сестрой. Только что приехали.

Клоринда. Прибери нас Господь здоровыми! Новый врач хуже пистолета.

Аурелия. Силы небесные! Это она-то докторша? Сестра человека с ученым званием? А я думала, это тюлениха.

Клоринда. Эк ее разнесло!

Аурелия. Как жалко! Как жалко!

Клоринда. Что еще?

Аурелия. Не нравится мне этот доктор, не нравится! Таких вот и зовут субчиками.

Клоринда. А ты за него замуж собиралась?

Аурелия. Нет. Но я хочу общаться с человеком образованным и в штиблетах.

Клоринда. Я думала, тебе нравится Антонио. Только и слышу, что он не сегодня–завтра сделает тебе предложение. Дай-то Бог.

Аурелия. Не знаю. Он труженик. А мне бы только надеть шляпку и чтоб повели в театр. Я без ума от театра.

Мария. Наденешь.

Клоринда. В конце концов выйдешь за него. Он того стоит. Выйдешь.

Аурелия. Если не встречу другого. (Выглядывая.) Ой! (Хохочет.) У него глаза, как пуговки. А трость! Нет, поглядите! Какова тросточка! Ой, умру!

Клоринда. Да, сестра у него из ряда вон.

Мария. Живописна.

Эдувигис. Так себя расписала, что издали слепну.

Клоринда. А вон и Антонио! Стой же, не отходи от окна.

Аурелия. Смотрите сами, донья Клоринда. Думаю, он надо мной смеется.

Клоринда. С чего ты взяла?

Аурелия. Проходит мимо и смотрит так снисходительно, будто говорит: «Хочешь того или нет, а будешь моей». И думаете, его задевает, когда я танцую с другими? Ничуть! Он тут хозяин.

Клоринда. Так и есть. Слыхала, что он прикупил соседний хутор?

Аурелия. Он все купит. Последнее, что у меня есть.

Клоринда. Но тебя он и вправду любит.

Аурелия. Донья Клоринда, душенька моя, сердце мое, но как же мне его любить, если ему не по вкусу все, что мне нравится? Вчера я говорила ему о благородных чувствах, о приличиях – пускай о нас не судачат! А еще я люблю утонченность, учтивость; когда я была в монастырской школе, сестра Тимотеа повторяла: «Будешь учтивой – добьешься всего». А надо сказать, бывало, мы спали попарно в одной кровати, можете вообразить? Не видели эти огромные покои и крест под потолком? Господи, как я боялась креста!

Клоринда (оглушительно). Что ты ему наговорила о благородных чувствах?

Аурелия. Так и напугать можно! (В сторону.) Вредная старуха, что тебя муравьи съели! Ничего не наговорила. Сказала: «Прочти этот роман? он чудный». И что ж он ответил?

Мария. Нагрубил.

Аурелия. Нет. Он сказал (передразнивает): «Я не умею читать». Я вскочила и пулей по лестнице.

Мария. Ты должна ждать, пока не встретится благородный, такой какого ты заслуживаешь!

Эдувигис. Лично мне нравятся военные.

Мария. Предпочитаю адвоката. И чтобы в комнате висели мантия и бархатный берет.

Клоринда. А я предпочитаю Антонио.

Аурелия. Снова он!

Эдувигис. Хочешь, задерну шторы?

Клоринда. Лучше не станет.

Аурелия (передразнивает). До-нья Кло-рин-да!

Клоринда. Говорю что думаю.

Общий смех.

Эдувигис. К нам дон Симеон.

Аурелия. Скажите лучше, дон Истукан. Сущий идол.

Мария. Ну, другой компании у нас нет.

Аурелия. Вылитый дядя, но дядя молчал поневоле. С тех пор, как папуасы отрезали ему язык. Вот так (высовывает язык), вытащили – и чик!

Мария. Девочка!

Аурелия. Единственное, чему он меня выучил, это «добрый день» по-каннибальски.

Мария (простодушно). И как это?

Аурелия. Манданга би-по. Добрый день, сеньор. Манданга би-по!

Эдувигис. Очень красиво.

Симеон (входя). Добрый день.

Аурелия (мгновенно). Манданга би-по!

Пауза.

Симеон (не меняясь в лице). Я... э-э-э...

Аурелия. Ради Бога, простите.

Симеон садится.

Клоринда. Как земля?

Симеон. Хорошая.

Эдувигис. Наследник приехал?

Симеон. Да.

Мария. Уже ходили к нотариусу?

Симеон. Нет.

Клоринда. Говорят, цены на зерно завтра подскочат.

Симеон. Говорят...

Молчание.

Аурелия. Ой, не поверите!

Клоринда. Что, девочка?

Аурелия. Дикари мне отрезали язык, вот только что. И страшно больно!

Входит дон Каэтано, шестидесятилетний, моложавый. Тон его меланхоличен, а сердце еще не утратило юношеской живости Изысканные манеры былого сердцееда, овеянного светлой печалью седин.

Каэтано. Я сразу понял, кого встречу!

Аурелия. Каким образом?

Каэтано. Дверь излучала сияние.

Клоринда. Так и помрешь любезничая.

Аурелия. Не трогайте его! Только от него и услышишь ласковое слово.

Каэтано. Жаль, что любезник годится тебе в отцы.

Аурелия. Меня это не пугает.

Клоринда. А почему бы тебе не жениться?

Каэтано. Если женюсь, заполучу старуху, а так я могу, в мечтах, ухаживать за женщинами, которые того стоят.

Клоринда. Ты...

Каэтано. Мышиный жеребчик. Так и скажи. Твой мышиный жеребчик, Аурелия. Староват конь, но ведь ласков и весел, и способен еще плакать молодыми слезами.

Аурелия. Да вы моложе всех!

Каэтано. Мне достаточно твоего взгляда.

Симеон. На седьмом-то десятке...

Мария. Что?

Симеон. Так. К слову пришлось.

Клоринда (Каэтано, который собирается уходить). Не участвуешь ли в маскараде?

Каэтано. А почему нет? (Аурелии.) Пакетик леденцов?

Аурелия. Всегда так внимательны!

Каэтано. Это новинка. Мятные рыбки.

Аурелия. Спасибо!.. Какие...

Каэтано. Да? Говори.

Аурелия. Не решаюсь.

Каэтано. Мне можно.

Аурелия. Я хотела сказать... Какие у вас красивые глаза!

Каэтано. Смотри в них издали, девочка, и не увидишь возраста. (Скорбно удаляется.)

Клоринда. Неисправим! За кем только ни волочился – поколения сменились!

Аурелия. Он восхитительный! Что за невезение! Только представьте, ему – двадцать, и я из-за него на стенку лезу!

Мария. Кое с кем это было, да быльем поросло.

Мальчик (вбегая). Сестра, не пойдешь смотреть ряженых?

Аурелия. Чуть позже.

Старухи целуют ребенка.

Клоринда. Ты прямо из дому?

Мальчик. Да. Их уже две команды. Одна – венецианские гондольеры, другая – вечные студенты. А флаги у них из золота.

Симеон. Какого еще золота?

Мальчик (учтиво). Желтого.

Общий смех. Входит женщина внушительных размеров.

Женщина. Адорасьон дома?

Клоринда. Да, заходи.

Мальчик. Студенты поют, а слова такие (поет):

Я от отчаянья

лишусь сознания.

Ни сил, ни звания

и ни гроша.

Я бросил кафедру

естествознания

лишь ради глаз твоих,

моя душа.

Вздыхаю томно я,

пал на колени я.

Я весь моление

и фимиам.

А вероломная

за прегрешения

меня отправила

ко всем чертям.

Женщина. Господи, какой смышленый! У нас в деревне таких не водится. Как тебя звать, сынок?

Мальчик. Меня зовут Федерико Гарсиа Лорка.

Женщина. Внук доньи Маргариты! Которая играла на арфе. Ах ты, Господи! (Набрасывается на ребенка и начинает его яростно целовать.)

Мальчик. Пусти! Пусти!

Женщина. Ангелок! (Поцелуи.) Ну, что еще скажешь? (Поцелуи.) Скажи что-нибудь. (Поцелуи.) Скажи! (Поцелуи.)

Мальчик. Да скажу...

Женщина. Тише! Тише!

Мальчик. Пропади ты пропадом. Общий смех.

Служанка. Мама!

Женщина бросается к дочери, они замирают в объятиях. Яростные поцелуи эхом отдаются на галерке.

Мальчик. Сестра, дай мне стеклянного петушка, что у тебя на груди.

Аурелия. Мальчики таких вещей не носят.

Мальчик. А я хочу. (Пытается сорвать.)

Аурелия. Побойся Бога!

Мальчик. Если не дашь, назову ползучую.

Аурелия (вскакивает, чтобы постучать по дереву). Донья Клоринда, уймите его! Ящерка, ящерка![2]

Мальчик. Первая буква «з»...

Клоринда. Ты когда-нибудь замолчишь?

Мальчик. Клоринда, какая ты старая!

Аурелия (видя, что мальчик собирается произнести злокозненное слово). Ящерка, ящерка!

Мальчик. Ладно, скажу другое. Первая буква...

Аурелия. Да уймите же его, уймите, иначе наговорит гадостей!

Слышится уличный оркестр.

Клоринда. Это садовники, их оркестр.

Симеон. Самолучший. (Выходит.)

Мальчик. Сестра, а ты не хочешь послушать?

Аурелия. И тебе не советую. Они такое поют.

Аурелия садится, и мальчик прыгает ей на колени.

Мальчик. Сестра, какая ты красивая!

Аурелия. Ты еще лучше.

Мальчик. Не скажи. Ты стройная, у тебя груди, и волосы вьются, и цветы в волосах. У меня ничего этого нет.

Аурелия. Потому что я женщина.

Мальчик. Да уж наверно.

Аурелия. А у тебя зато родинки, нежные, как мох. Что ни родинка, то махонькая луна. Подарил бы хоть одну?

Мальчик. Бери все.

Аурелия. Эту я посажу сюда, а эту – туда. (Целует его.)

Мальчик. А эту на грудь.

Аурелия (поет):

Эти родинки, луны-малютки,

я от них повредился в рассудке,

(вместе)

а на ту, что украсила губки,

я и вовсе глядеть не могу, лан-лан-лан.

Хохочут.

Мальчик. Будь я большим, ты стала бы моей невестой?

Аурелия. Еще бы!

Мальчик. Почему детям не дают жениться на взрослых?

Аурелия (смущенно). Ну, ты задаешь такие вопросы... Откуда я знаю, почему? Наверное, было бы неплохо.

Мальчик. Младенец Иисус женился на святой Каталине, а она была такой высоченной и грудастой, я видел на картине. Почему нельзя пожениться нам с тобой?

Аурелия. Конечно, можно, но люди не велят, и надо слушаться.

М а л ь ч и к. А ты когда-нибудь видела жениха с невестой наедине?

Аурелия. Нет. И не спрашивай о таких вещах.

Мальчик. Когда заведешь жениха, позови меня поглядеть.

В дверях появляется Антонио, типичный андалузец, молчаливый, сдержанный, ироничный. В его манере держаться ни тени севильской театральности, скорее, кордовская церемонность.

Мальчик. Вот и Антонио! Антонио, скоро ты сделаешь предложение моей сестре?

Аурелия. Негодник!

Антонио. Поглядим – увидим.

Аурелия. Антонио, прошу без шуток! Я не девочка.

Антонио. Тем лучше.

Аурелия не смотрит на него Он подходит, тоже не глядя на нее, и застывает рядом.

Мальчик. Пойду смотреть ряженых.

Аурелия. Кому сказано не ходить?

Антонио (насмешливо). Кому сказано?

Мальчик (передразнивая). Сказано, сказано!..

Пауза.

Антонио (флегматично). Привет.

Аурелия (раздраженно). Привет.

Пауза.

Мальчик. Что дальше?

Аурелия (взрывается смехом и целует ребенка). Молодец! Какой молодец! Так бы взяла тебя и съела!

Антонио. Молодец.

Аурелия (подчеркнуто). Столько фантазии!

Антонио (хмыкает). Фантазер. (Пауза.) С твоего позволения. (Вынимает бумаги и пишет.)

Аурелия (с любопытством). Что это?

Антонио. Счета.

Аурелия. Ты все превращаешь в деньги.

Антонио Хотелось бы.

В окне гвалт и двое ряженых с тамбурином

Мальчик (вырываясь из рук Аурелии). Пока! (Убегает.)

Антонио и Аурелия сидят лицом к публике. Он проверяет счета, не глядя на нее. Она посматривает на него искоса. В глубине сцены появляется Мария и при виде их на цыпочках крадется к столику и хватает книгу. Удаляется, приставив ладонь к уху.

Антонио. Восемь тысяч пятьсот тридцать девять и пятьдесят три сантима.

Аурелия. Что ты бормочешь?

Антонио. Сальдо. Прибыль, дорогая.

Аурелия. Боже милостивый!

Антонио. Аминь.

Аурелия (вздрагивая). Ах!

Антонио. Что еще?

Аурелия. Будто муравьи по всему телу, в руках, в волосах. Так и бегают по спине.

Антонио. Стряхни.

Аурелия. Антонио!

Антонио. Слушаю.

Аурелия. Не издевайся! Я тебе не собачка. И зря смеешься Не стоит портить мне кровь.

Антонио. Ладно.

Молчание.

Аурелия. Ты даже не смотришь на меня.

Антонио (оборачиваясь). Изволь.

Аурелия. Молчишь, как сыч. Хоть бы спросил, который час. Оставь меня в покое и лови рыбку в другом месте.

Антонио (серьезным тоном). Я ловлю, где хочу. Договорились?

Аурелия. Только не в моем пруду. Мои рыбки для того, кто по сердцу.

Антонио (насмешливо). Мятные? Ты бы угостила.

Аурелия. Много чести. Я съем, а ты полюбуйся. (Антонио, смеясь, выхватывает у нее пакетик.) Антонио, это насилие! Ненавижу!

Антонио. Не ешь, отравишься.

Аурелия. Отдай мои леденцы.

Антонио (с пакетиком у сердца молодцевато отступает и нежно смотрит на нее). Иди и возьми.

Аурелия (с детской покорностью и очень по-женски). Оставь себе. (Садится.)

Антонио. С какой стати? Кончим препираться. (Отдает пакетик.)

Аурелия (швыряя его на пол). Стану я их есть, захватанные руками'

Антонио (поддразнивая). Аурелия!

Аурелия. Что-о-о?

Антонио (с обаятельной улыбкой). Оле!

Мария (за сценой). Аурелия! Аурелия!

Аурелия (кричит). Забудьте мое имя!

Мария (появляясь). Маркиз запер Лидубину в каморке у этой ведьмы Марты.

Аурелия. Подлец! Мерзавец! В таком безлюдье...

Антонио. О ком вы?

Мария. Теперь он ее обесчестит. Это уж точно.

Аурелия. Как ни кричи, никто не услышит.

Эдувигис (появляется с книгой). Слышен топот копыт.

Аурелия. Арман! Это Арман! Он ее спасет!

Антонио (при виде книги догадывается). А ведь и верно, конь. Скачет во весь опор. Слышите?

Аурелия (удивленно). Где? (Уловив издевку.) Язва!

Звуки гитар.

Мальчик. Венецианские гондольеры!

Появляются гондольеры с гитарами. Голубые одежды, перья и белые маски с меланхолическим выражением. Антонио откланивается.

Аурелия. Ты что, уходишь?

Антонио. Не люблю музыку.

Аурелия (потрясенно). Ох! Ну и ну!

Входят три старухи. Общий гвалт.

Маска. Вы нас не знаете?

Клоринда. И знать не хотим.

Вторая маска. Аве Мария! (Обнимает донью Марию.)

Мария. Ты кто?

Аурелия. Да замолчите!

Гондольеры заполняют сцену. Аурелия – на авансцене. Из-за кулис появляется ряженый, одетый трубадуром, в маске, изображающей обожание. Он не сводит взгляда с Аурелии.

Аурелия (Марии). Кто это?

Мария. Никто не знает.

Гондольеры.

Как ночь благоухает,

каналы серебря!

Венеция стихает

на ложе хрусталя.

Аурелия. Какие дивные слова!

Гондольеры.

И только гондольеру

не спится допоздна,

душа его не в меру

любовию полна.

Клоринда. Каэтано сочинил.

Гондольеры.

В затерянной гондоле

плыви к своей любви,

греби не уставая,

греби, гондольер, греби.

Аурелия (запевает, а хор тихо вторит).

Плыви, плыви, влюбленный,

куда несет вода.

Любви тебе не встретить,

нигде и никогда.

Ни тени, ни следа.

Нигде и никогда.

Хор.

Да, гондольер влюбленный,

такая вот беда.

Не встретиться с любовью

нигде и никогда.

Аурелия. С ума сойти!

Хор.

Ты, гондольер-лунатик,

Рожден не для услад,

Не для тебя цветами

Украшен райский сад.

Аурелия и мальчик.

Плыви, плыви, влюбленный,

куда несет вода.

Нигде любви не встретить,

нигде и никогда.

Ни тени, ни следа.

Нигде и никогда.

Аурелия. Тихо, я одна!

Какое это чудо!

Хор.

Нигде любви не встретить. Любовь, любовь...

Забудь, забудь про рай.

Красавица, прощай! Красавица, прощай!

Аурелия. Навеки неразлучен, навеки одинок, над мертвой Бирюзинкой горюет перстенек. Взлететь бы, как голубка, да сломано крыло. Упасть, как голубятня, разбиться всем назло. Разлетайся, стая, реки окликая. На бегу, поток, приколи цветок.

Мальчик. Хоронит Бирюзинку заветный перстенек. Разбилась голубятня, да горлинка больна. Как вымершие реки, я высохну до дна. В угрюмой чаще леса скитается принцесса. И рдеет горицвет, а Бирюзинки нет.

Аурелия. Не в королевской зале мне косы обрезали.

Мальчик.

По улице налево

карета королевы,

а справа у плиты

могильные цветы.

Аурелия.

Хоронят Бирюзинку

в заветном перстеньке.

Мальчик.

Разбилась голубятня.

Аурелия.

А голуби в тоске.

Мальчик.

Я высохну, как реки,

ни капли ни песке.

Аурелия.

Не в королевской зале

мне косы обрезали.

Мальчик.

Фиалки, цвет печали,

короной увенчали.

Аурелия.

И смысл водоворот.

Мальчик.

Так море предвещает.

Аурелия.

И девушка поет.

Заезжий двор

Белые стены. Светло и радостно.

Хустина. Я подглядела, как он раздевался.

Подруга. Тише!

Энрике (входя). Добрый день.

Обе. Добрый день. (Пауза.)

Энрике (разглядывая их). Одну из вас зовут Хустина.

Хустина. Меня.

Энрике. Все утро чей-то голос повторял: «Хустина, Хустина».

Хустина. Это моя мать.

Пауза. Энрике с безразличным видом роется в портфеле. Хустина прохаживается вокруг с нескрываемым любопытством.

Энрике. Хорошо живется в деревне?

Хустина. Когда как.

Подруга. Я побегу.

Энрике. Что за спешка?

Подруга. Не знаю.

Энрике (смеясь). Ну, в таком разе...

Подруга (убегая). Пока!

Хустина. Она не падка на разговоры. Не то, что я. Болтаю со всеми на свете и все меня слушают. Да болтовня моя дорого мне обходится. В шестнадцать затрещин.

Энрике (смеясь). Почему шестнадцать?

Хустина. Для счета. И чтоб не перестараться. Но будь моя мать поглазастей, счет бы удвоился. Злится, когда я разговариваю с котом, но видела б она, что я вытворяю! (Смеется). А всё мои руки! Вот они, полюбуйтесь... Я тут ни при чем. А ящерки, лягушки, мыши... да кто угодно – сразу же лапки вверх и закрывают глазенки. И подруга тоже.

Энрике. Что тоже?

Хустина. Засыпает.

Энрике. То есть как?

Хустина. А вы приехали на медный рудник?

Энрике. Да.

Хустина. Зачем?

Энрике. Всего не перечислишь. Изучать, вести работы.

Хустина хохочет.

Энрике. Чего ты смеешься?

Хустина. На вас глядя.

Энрике. Вот как!

Хустина. Не сердитесь... (подходит с ласковым видом).

Энрике (удивленно). Сколько тебе лет?

Хустина. Шестнадцать. Шесть с одного боку и десять с другого.

Энрике (смеясь). Недурной способ считать года. Что-то новенькое.

Хустина. Зря смеетесь. До десяти лет я знала все. Буквы, названия трав. Все на свете! А в десять заболела и сразу все забыла. Не отличала дом от велосипеда. Пришлось начинать заново. Сейчас я уже много чего знаю, но...

Энрике. Что-то не так?

Хустина. Нас как бы двое. Одна умерла, а другая понемногу оживает... Чтоб потом умереть. У матери, например, целых шесть покойниц, а у вас...

Энрике. А у меня?

Хустина (смеясь). Не знаю.

Энрике (вставая). Откуда в тебе это берется?

Хустина (пожимая плечами). Отовсюду? (Подходит ближе). Стоит только приглядеться. Глаза у вас синие или карие? (Подходит вплотную и приближает его лицо к своему). Или черные?.. Да, черные. Две Хустины. И губы горячие. (Проводит по ним пальцем). Но зубы, наверно, ледяные. (Нежно приоткрывает ему губы.) Это для меня вечная загадка. Ледяные они или обжигают? Никогда не угадаешь. Глаза нельзя потрогать. Но они холодные... (Кладет руки на плечи Энрике.) И если заглянуть близко-близко, увидишь себя... (прижимается лицом), но совсем не так, как в воде...

Энрике (сжимает ее в объятьях). Хустина!

Хустина. До чего сильные руки!

Энрике (отпускает ее). Тебе больно?

Хустина(отстраняясь). Медведь посильнее. Сейчас заплету две косы. По одной для каждой Хустины. Будь ты медведем, ты бы мне сделал вот так, вот так, своими лапищами. Не бойся, что я заплачу, я никогда не плачу. Знай наперед.

Энрике (решительно). Хватит!

Голос. Хустина, Хустина!

Хустина убегает.

Энрике. Ну и ну! (Трет кулаками глаза и садиться писать.)

Входит мельничиха.

Мельничиха (оглушительно). Есть тут кто? (Увидев Энрике.) Извиняйте.

Энрике продлолжает писать.

Так есть тут кто?

Энрике. Нельзя ли потише?

Мельничиха. Легко сказать! А если бы вам столько задолжали?

Хустина (вбегает и, увидев мельничиху, отшатывается). Ох!

Мельничиха. Вот-вот. Ох! Деньги на стол.

Хустина. Не могли бы вы...

Мельничиха Не могу и не хочу. Пошевеливайся!

Хустина. Не верещите вы так!

Мельничиха. Ну, держись! Я свои денежки у тебя из печенки выну.

С недобрым видом направляется к Хустине. Та убегает. Энрике принимает ее в объятия.

Хустина. Господи!..

Энрике (мельничихе). Не будете ли вы так любезны прекратить эти крики? (Хустине) Сколько должны? (Хустина шепчет ему на ухо.) Возьмите, этого хватит. Поладили?

Мельничиха Ага. (Считает деньги.) Поладила

Хустина продолжает пребывать в объятиях.

Мельничиха (уже в дверях, ехидно). Еще как поладили. (Уходит.)

Хустина. Нет, нет, не отпускай меня!

Энрике. Могут войти. Опомнись.

Хустина. Не напрасно ждала я, когда меня обнимет мужчина. Прежде чем умру. Сейчас я видела коня. Он несся вскачь и вставал на дыбы... Сядь.

Энрике. Хустина, опомнись, Хустина! Не мучь меня.

Хустина. Чем? Прикорну себя рядом, положу голову на колени. Вот так. (Трогает его колени.) Под кожей – кость. Как на лице. Ты не мужчина, Энрике? Почему ты не стиснешь меня до боли?

Энрике. Зачем так говоришь? Неужели не понимаешь ты, что я не могу, не должен это слышать?

Хустина (порывисто). Не отталкивай меня! Прежде бы я смирилась, теперь поздно...

Энрике. Хустина...

Хустина. Сам виноват. Зачем дал мельничихе четыре монеты? Прежде ты мне нравился, а теперь я люблю тебя. Я была такой невзрачной, такой никчемной, а ты столько отдал за меня. Четыре монеты, Энрике! Откуда в тебе столько силы? Я знать не знала, что такое четыре монеты, пока ты не отдал их за меня. И каждая стоит у меня в горле, как раскаленный ком. А если бы мельничиха вошла с ножом, нет, двумя ножами, скажи, что бы ты сделал?

Энрике. Хустина....

Хустина. Говори, говори, зови меня! Зови Хустиной, зови собачонкой, настырной скрипкой, сухой былкой, газетой, которую скомкал...

Энрике (обнимает ее). Хустина, зачем ты выворачиваешься наизнанку ради меня? Когда дождь переходит в ливень, он смывает тайну и оставляет скелет. Хустина, не разрушай все то, что создавал я с таким трудом.

Хустина. О чем ты? О чем? Я не понимаю, не хочу понимать!

Энрике. Еще утром я не знал твоего имени. А теперь... Хватило нескольких часов, и теперь оно вгипсовано в мой мозг, Хустина, и насквозь его проело своими рыбьими зубками.

Хустина. Да не теперь! Не теперь, а всегда! Всегда!