Ю. В. Кузина

Частное и общественное

в дневниках и письмах Френсис Берни

Английская писательница Френсис Берни (1752 – 1840), автор четырех романов (самый известный из которых – «Эвелина, или Вхождение в свет молодой леди», 1778), оставила богатое и разнообразное наследие документально-биографической прозы. «Литературный дебют» сделал ее необычайно популярной, но впоследствии имя  Френсис Берни было практически забыто читателями. Возрождение интереса к творчеству Берни произошло уже после ее смерти, и было напрямую связано с публикацией дневников и писем писательницы. Издатель Генри Колборн, по просьбе племянницы писательницы, Шарлотты Баррет, литературной «душеприказчицы» Берни, подготовил к печати «Дневники и письма мадам д'Арблэ» («Diary and Letters of Madame d’Arblay»[1]), которые были изданы в семи томах в 1842 – 1846 гг. Позже были опубликованы «Ранние дневники и письма», и «викторианская Англия» увлеченно читала биографическую прозу романистки. До сих пор не существует полного издания дневников и писем писательницы: часть архива утрачена, оставшиеся материалы достаточно обширны. Тем не менее, многочисленные переиздания дневников и писем Ф. Берни разных периодов ее жизни свидетельствуют о читательском и исследовательском интересе к документальному творчеству романистки.

  Ф. Берни, как и многим современникам и современницам, было свойственно чувство сопричастности историческим событиям – практически все наиболее известные примеры ее документальной прозы ориентированы именно на фиксацию значимых событий для потомков. Этим объяснялось взаимопроникновение частного и общественного в ее дневниках и письмах: в некотором смысле она сама становилась частью подлинной истории, поскольку, например, в течение нескольких лет была придворной дамой королевы Шарлотты, супруги Георга III (1738 – 1820). Берни стала не просто Второй хранительницей королевской мантии, но и свидетельницей семейной жизни монарха, а также его «душевной болезни», послужившей поводом для различного рода политических спекуляций[2]. Но уже с самого детства жизнь будущей романистки протекала в уникальной атмосфере музыкально-литературных вечеров в доме ее отца, композитора Чарльза Берни. Начиная с «Ранних дневников», основным предметом изображения становятся знаменитые личности, которых Берни описывает со свойственным ей историзмом: ценность своей документальной прозы она видела именно в выразительных портретах великих современников. Уникальный исторический материал заключался в описании светской жизни лондонской интеллектуальной элиты. Так, С. Л. Гинзбург в предисловии к «Музыкальным путешествиям» Чарльза Берни отмечает: «Ближайшими его друзьями были критик Джонсон, актер Гаррик, литератор Крисп, врач Армстронг. Тесные и теплые отношения с Берни поддерживали романист Голдсмит, художник Рейнольдс, агроном Юнг. Постоянными гостями Берни бывали драматург Шеридан, поэт Мейсон, историк Гиббон, эстетик Берк»[3]. Казалось, дом был пронизан духом Просвещения и неудивительно, что Фанни предвидела интерес будущих читателей, поэтому наибольшее внимание она концентрирует на том, что может представлять, по ее мнению,  ценность для потомков. Наиболее близким человеком среди этих знаменитых личностей для Фанни был Великий лексикограф С.Джонсон.  Этим объясняется тот факт, что ни один из известных людей не представлен на страницах ранней документальной прозы Берни столь ярко, живо и точно, как доктор Самюэль Джонсон. Берни читала биографический труд Босвелла о Джонсоне, но еще до публикации «Жизни Джонсона» в 1791 г. называла автора «собирателем невероятных историй», а позднее упрекала его в стремлении зафиксировать «все слабости и несовершенства лучшего из лучших людей своего времени»[4]. Это ни в коем случае не означает, что стремление оставаться в рамках приличий привело Берни к искажению фактов. Напротив, ее дневниковые записи содержат, пожалуй, самые яркие описания Самюэля Джонсона. Когда Берни пишет об этом человеке, о его внешности, манере поведения, она стремится к максимальной точности: «Он действительно мало привлекателен, высокий и полный, двигается ужасно и согнут почти пополам. Рот у него находится в непрерывном движении, открывается и закрывается, как будто он все время жует. У него странная манера постоянно сгибать пальцы и размахивать руками. Он все время пребывает в непрерывном волнении […] его ноги и минуты не стоят на месте, и, если говорить коротко, весь он – в постоянном движении»[5]. Личные переживания «юной поклонницы» С. Джонсона также становятся предметом описания: слишком сложно было скрыть разочарование. Но Берни постоянно подчеркивала не только диссонанс внешнего облика С. Джонсона и его личности, но и колоссальную силу ума, замечательное, хоть и нередко остро сатирическое чувство юмора, удивительную эрудицию и обаяние.

Ф. Берни очень высоко ценила Великого лексикографа, поэтому слова доктора Джонсона о только что вышедшем в печати романе «Эвелина» она передает предельно точно, фиксируя каждое слово, благодаря чему у современных читателей и исследователей есть возможность выяснить его мнение об этом произведении. Чувство гордости переполняет молодую романистку, она дословно цитирует Джонсона, наивно «прикрываясь» стремлением как можно полнее отразить все высказывания этого человека на страницах дневника. Так, она приводит почти полностью письмо миссис Трейл к доктору Берни от 22 июля 1778 года, в котором та подробно описывает свое отношение к роману и передает замечания доктора Джонсона: «…когда мистер Джонсон вернулся домой, переполненный похвалами Книге («Эвелина»), которую я ему дала, утверждая, что в ней есть страницы, которые сделали бы честь и Ричардсону [...] я одолжила ему второй том, и сейчас он занят ими двумя!»[6] Слова Фанни по этому поводу не нуждаются в комментариях: «Одобрение доктора Джонсона! Я чуть не сошла с ума от столь приятного сюрприза: он настолько меня вдохновил, что я станцевала джигу перед мистером Криспом, без всякой подготовки, музыки и объяснений, чем его изумила и насмешила. Как бы то ни было, я предоставила ему право думать что угодно по поводу моих нелепых па».

В дневниках и письмах Берни, написанных в молодые годы, ее собственная личность отражена достаточно слабо. Ей был необычайно свойствен  диалогический прием передачи слов изображаемых персонажей. Нередко страницы автобиографической прозы молодой романистки напоминали длинные отрывки из драматургических произведений. Безусловно, одной из основных задач была передача уникального «литературно-салонного» стиля бесед в гостиной Чарльза Берни. Легкий, «отточенный» юмор, философствования, а также импровизированные состязания остроумных men of letters отражают просветительскую эпоху ярко и выразительно. Этот «надлитературный» контекст в XVIII века был неотделим от глобальных культурных процессов. Литературная жизнь эпохи Просвещения «бурлила» в подобных салонах и гостиных, и Ф. Берни удалось ярко отразить эту тенденцию. Она редко оставляла за собой право судить, критиковать, как-либо высказывать собственное мнение. В 1769 г. Берни пишет: «Как же правдиво передает этот дневник мои истинные, неприкрытые мысли!»[7], но, по всей видимости, она выдавала желаемое за действительное или же, руководствуясь традициями Ричардсона, пыталась в полной мере соответствовать неким стандартам документальной прозы, согласно которым искренность должна была быть неотъемлемой частью написанного.

Документальная проза Френсис Берни – это своего рода длинная автобиография, в которой отражены практически все, даже самые незначительные, события жизни. Парадоксальным образом романы писательницы в значительно большей степени отражают ее «подлинные мысли». Так, по словам Д. Девлина, «анонимность ее романов («Эвелина» была издана без указания автора, более поздние романы печатались под именем «автора "Эвелины"») обеспечивала защищенность, которую не могли гарантировать дневники и письма»[8]. Также можно предположить, что Берни воспринимала этот период своей жизни как «пору ученичества». Следует отметить и подлинную природную скромность писательницы: для нее не было ничего хуже, чем оказаться в центре внимания[9]. Несмотря на отсутствие интереса к описанию собственной психологической рефлексии, Берни была наблюдательна, проницательна и стремилась к правдивости, поэтому ее дневники и письма отнюдь не были лишены точных, выразительных суждений. Она не случайно считалась одним из лучших «литературных портретистов», ее описания Девида Гаррика, Самюэля Джонсона, семьи Шеридан часто по точности, образности и полноте превосходят современных им биографов. Юная Берни отличалась удивительным умением моментально схватывать самые яркие, самые характерные и неординарные черты того или иного персонажа. И в документальной прозе, и в романах писательница старалась избегать пространных описаний внешности или характера. Она как будто делает легкий эскиз, иногда «карандашный набросок», иногда неумолимый шарж, выявляя только те черты, которые максимально выделяют того или иного человека. Иногда Берни прибегает к художественным символам, особой «символике действительности», свойственной документальным жанрам. Так, например, в описании доктора Джонсона особое место занимают его нервный тик, близорукость и большой неопрятный парик. Эти детали становятся столь же неотъемлемой частью образа великого лексикографа, как забавный акцент аборигена «южных островов» по имени Омай. Все в образе доктора Джонсона «воспринимается как законченная эстетическая структура»[10], в которой его замечания и критика по поводу тех или иных литературных произведений неотделима в сознании читателя от его парика, близорукости и уродливости. Берни совмещает в характеристике персонажей черты их внешности, поведения, манеры общения, характера и темперамента. Например, одного из гостей на домашнем концерте ее отца она характеризует следующим образом: «Мистер Фитцжеральд – крупного сложения, высокий, с шумным голосом и шумными манерами ирландец, любит музыку, но больше любит говорить о ней, нежели слушать». Его дочь, добродушная и подвижная девушка, которая «смеется громче мужчин, энергично трясет головой, одевается шокирующе и ездит в самой неопрятной карете, которую когда-либо можно было видеть»[11]. Известный скульптор Ноллекенс предстает в «Ранних дневниках» «веселым, пухлогубым, смешливым, дурно воспитанным и добродушным человеком [...]: кажется, что все его заслуги ограничены исключительно рамками его профессии, его речь столь же вульгарна, сколь элегантны его работы». На страницах дневников и писем Фанни этого периода фигурирует некая мисс Б., «молодая девица вполне à la mode», с низким, «деликатным и жеманным голосом», прической «выше, чем двенадцать париков, надетых друг на друга», с «узкой, и, очевидно, сильно затянутой талией»: эта девушка смотрит томно и «говорит только по существу».

Френсис Берни едва ли можно назвать новатором в подобных типах описаний персонажей: литература Просвещения всегда стремилась обозначить наиболее яркие типологические черты, однако уникальность описаний различных персонажей в документальной прозе писательницы состоит в ее стремлении и умении выделить характерные черты всех граней личности, описывать не только внешность, но определять весь образ в целом. Особенность подобных характеристик заключается и в широком спектре оттенков комического, который является обязательной составляющей частью «портретов» персонажей, и который варьируется от легкой иронии до откровенной сатиры и гротеска.

Основным для Берни было «наблюдение» («observation»), то есть не психологическая интроспекция, а описание событий с непременным «wit», остроумием, окрашенным в иронико-сатирические тона. Возможно, явное предпочтение повествовательности и информативности перед исповедальностью с самого начала дало Берни возможность определить свои записи как «journals». Между понятиями «journals» и «diaries» не существует принципиальной разницы, но для XVIII в. жанр «журнала» был часто предпочтительнее, поскольку предполагал большую систематичность и литературность.

Первоначальное намерение Фанни вести дневниковые записи исключительно для себя не осуществилось, поскольку она ощущала «инстинктивную» потребность в аудитории, в читателе, даже если он будет воображаемым, поэтому в юные годы ее адресатом, исповедником и другом становится «мисс Никто»: «Я буду писать свой дневник для мисс Никто! Потому что только перед Ней я могу не сдерживаться, могу открыть каждую свою мысль, каждое желание сердца. Я не скрою ни одного секрета от Нее…»[12].

«Мисс Никто» – некий абстрактный образ адресата – был до некоторой степени воображаемой версией самой Берни. В начале своих дневниковых записей Фанни ведет диалог с другой, скрытой половиной собственной личности. Но это было продиктовано не столько стремлением «познать себя», сколько безотчетным желанием обращаться к определенному респонденту и в собственном дневнике.

В это же время Френсис Берни пишет много писем своему «дядюшке» Криспу, одинокому немолодому помещику, жившему в уединении недалеко от Лондона.

К концу 70-х гг. Берни наконец полностью определяется с жанром: она делает записи в форме «дневникового письма» (это также можно назвать «письмо-журнал», «a journal-letter»). Эти «журналы» не были дневниками в традиционном смысле, то есть Берни не делала планомерных записей день за днем. Фанни часто описывала события спустя дни, иногда недели, поэтому одно такое «письмо-дневник» могло охватывать продолжительный период времени. Берни избирательно подходила к выбору материала: с самого первого своего дневника она не считает нужным скрупулезно описывать все события, целью ее «журналов» было позабавить, заинтриговать, заинтересовать читателя, поэтому она не стремилась писать абсолютно обо всем. С 1770 года Ф. Берни начинает компоновать свои письма к Самюэлю Криспу в виде «журналов» («journals») и впоследствии уже не изменяет излюбленному виду. Основными адресатами ее «дневниковых писем» были, кроме Криспа, ее сестра Сюзанна Элизабет, отец, Чарльз Берни, а позже – муж, шевалье д’Арблэ и сын. Так как юной Фанни больше всего хотелось, чтобы ее письма-дневники нравились, она считала необычайно важной составляющей частью каждого письма его литературную обработку. Именно намеренная литературность этих «журналов» позволяет делать вывод о том, что Берни не только не исключала возможность публикации, но и предвидела это.

На фоне «Ранних дневников»  переписка так называемого «придворного периода» выглядят необычайно сдержанно, настолько осторожно писательница относится к словам, когда пишет о королевской семье, стремясь всеми силами сделать документальные записи, по собственному признанию, как можно более «безвредными» («harmless»).

Строгий отбор фактического материала, скрытность и умолчание – вот характерные черты дневников и писем 1786 – 1791 гг. Практически все монархи Ганноверской династии в Англии были абсолютно не популярны, что объяснялось, прежде всего, их немецким происхождением. Многие члены королевской семьи очень плохо говорили по-английски: так, по воспоминаниям современников, акцент королевы Шарлотты был настолько сильным, что иногда ее сложно было понять. Король Георг III (1738 – 1820) был первым из династии, кто родился в Великобритании. Ему лично приписывались многие политические промахи, например, потеря американских колоний. Он и его семья нередко становились объектами карикатур  (например, Т. Роуландсона (1788)). Странная манера говорить, временное помешательство, упрямство в серьезных политических вопросах – все это настраивало английскую общественность против Георга III. Но в дневниках Ф. Берни монарх – это, прежде всего любящий отец дружного, счастливого семейства: писательница считала только такую позицию возможной для верноподданной англичанки. Собственные, частные интересы полностью уступали место преданности и чувству долга. Берни не жалела красок для описания атмосферы любви и доверия, царившей в большой королевской семье.

Писательница по-своему решает вопрос о достоверности и правдивости в дневниках этого периода. Все, что может бросить тень несовершенства на августейшую семью, практически полностью исключалось. Конечно, Берни не могла игнорировать «помешательство» Георга III.  В «дневниковых письмах» к своей любимой сестре Сьюзан Френсис Берни последовательно фиксирует все этапы истории болезни короля. Она описывает его странное, временами дикое поведение, иррациональные поступки, возрастающий страх докторов за его здоровье, обсуждение парламентом закона о регентстве («Regency Bill»). Однажды Фанни гуляла по саду, как вдруг услышала, как король зовет ее. Встревоженная, испуганная, вспомнив предостережения врачей и приказ избегать встреч с королем, Берни не придумала ничего лучшего, чем «пуститься прочь самым постыдным образом». Георг III вместе со своими докторами побежал за ней. Впоследствии Фанни писала, что ничто в жизни не заставило бы ее остановиться, если бы не крики врачей о том, что такая погоня вредна для здоровья короля. Подойдя к Берни, Георг III спросил, почему она убегала, но, не дождавшись ответа, полный радости при виде близкого человека (в этот период его болезнь обострилась, и во избежание неприятных последствий, король был изолирован от жены и детей), он «положил руки ей на плечи, поцеловал в щеку и сказал, что был в полном порядке и никогда в жизни не чувствовал себя лучше»[13]. Перенесенный ужас, стыд и страх заставили Ф. Берни избегать встреч с королем до его выздоровления, однако, ее документальные записи подтверждают гипотезу о том, что болезнь короля Георга III  не была критической все время: кризисы сменялись долгими периодами ремиссии, когда он был вполне физически, интеллектуально и морально работоспособен. Обходя вниманием государственные и политические таланты монарха, деликатно умалчивая о своем отношении к его правлению, Берни рисует выразительный образ прекрасного семьянина, заботливого и любящего отца и мужа, внимательного к своим подданным монарха. Дневниковые записи Ф. Берни серьезно отличаются от различных документальных свидетельств того периода и дают возможность неоднозначной оценки этой исторической личности.

Отчет Берни о суде над Уорреном Гастингсом, который она делала по личной просьбе королевы Шарлотты, интересен не только обширным фактическим материалом, но и тем, что эти записи представляют собой в некотором роде уникальный документ и являются одной из вершин «промежуточной» прозы XVIII в.

Судебный процесс по делу генерал-губернатора Индии Уоррена Гастингса был одним из самых ярких политических скандалов в истории Англии XVIII в., в полной мере отразившим «все противоречия британского отношения к колонизованной Индии»[14]. Отчет о судебном процессе, составленный Берни, был необычайно пространен, но она подходит к самому процессу воспроизведения материала творчески  выборочно. Писательница осознавала, что присутствует на суде, который войдет в историю, поэтому уделяла внимание не только разговорам, но и интонациям, жестам, мимике говорящих.

Если в юном возрасте Берни воспроизводила диалоги так, как если бы они были сценами из пьес, то в данном случае, по своим художественным особенностям, отчет Фанни о суде над Гастингсом напоминает, скорее, главы из романа. Для нее лично сам судебный процесс был драматичен и даже трагичен. Прежде всего потому, что Ф. Берни разрывали противоречивые чувства. Уоррен Гастингс был другом семейства Берни, и по собственному признанию, Фанни было невыносимо видеть бывшего генерал-губернатора «брошенного к ногам своих врагов» (формальность действительно требовала, чтобы подсудимый преклонил колени). Это был умный, просвещенный человек, которого Берни помнила по его рассказам об экзотике Востока в доме отца. С другой стороны, Гастингс подвергался нападкам Шеридана, Уиндхема и Берка, которые тоже были друзьями семьи Чарльза Берни. Должность, занимаемая Френсис Берни при дворе, требовала, чтобы она поддерживала Гастингса, поскольку именно такой была позиция королевской семьи. Но все члены оппозиции были близкими знакомыми или даже друзьями Берни, поэтому она не могла решиться сделать выбор в чью-либо пользу. Сама Фанни, оправдывая свои беседы с представителями оппозиции, писала: «Вскоре я поняла, что мистер Уиндхем не питает личной неприязни к мистеру Гастингсу, а так же что он ничего не знает о его характере в личной и общественной жизни. В такой ситуации я была особенно счастлива, поскольку мне было позволено рассказать ему обо всем этом, и я поняла по удивлению, с каким он меня слушал, что он представлял себе мистера Гастингса человеком столь низким, сколь и неприятным в манерах, жестоким по природе и никчемным в принципах»[15]. Для Френсис Берни все происходящее напоминает великую шекспировскую трагедию, с Уиндхемом в роли Гамлета и Гастингсом в роли его отца. Наибольший интерес вызывает фигура Уиндхема: Гастингс был менее важен, так как его невиновность для Берни была очевидна. По мнению писательницы, драматизм ситуации состоял в том, что обвинитель Уиндхем испытывал невольную симпатию к Гастингсу, и собственный гуманизм противостоял его роли в судебном процессе. Она видит, как в своей обвинительной речи Уиндхем делает паузы, колеблется (Берни сравнивает его с Гамлетом). Выслушав доводы Фанни в защиту Гастингса, Уиндхем замечает: «Я должен все это отбросить, забыть... – О, нет, – воскликнула я, – …Не забывайте об этом! – Но я должен! – Нет, помните, – умоляла я. – Я могу (сложив руки, словно для молитвы), как бедный мистер Гастингс прямо здесь, в суде, опуститься на колени перед вами и просить вас: «Помните же». Необычайный драматизм этого документального отчета делает его поистине уникальным.

 Дневниковая проза Ф. Берни полностью отражает специфику культурной, общественной жизни Англии эпохи Просвещения и является одним из самых ярких, содержательных образцов «промежуточной прозы» XVIII в. Именно в дневниках и письмах Ф. Берни проявляются важные стороны ее личности, и писательского таланта: «сила наблюдений, потрясающая память, чувство ситуации и чувство юмора, талант и трудолюбие»[16].