БЕСКОНЕЧНОЕ ПРОЩАНИЕ

ВОСПОМИНАНИЯ О Л.Г. АНДРЕЕВЕ

 

Пятые Андреевские чтения прошли вслед за печальным юбилеем – пятилетием смерти профессора МГУ Леонида Григорьевича Андреева (13.12. 2001) – и публикуются в год, который стал бы для него и всех нас радостным юбилеем. 16 июня 2007 г. Л.Г. Андрееву исполнилось бы 85 лет. Редколлегия посчитала необходимым воспроизвести в сборнике ту часть воспоминаний о нем коллег и учеников, которая в 2002 году появилась в сборнике «Филология в системе современного университетского образования».

  

Скорбя об Учителе

Искренние чувства трудно облечь в слова. Все кажется стертым, недостаточно сильным, не вполне точным, просто – невыразимым. Но нельзя не попытаться сказать об этом человеке. О таком Человеке.

Андреев был личностью – с ярким, сильным характером, с типичной для его поколения, и в то же время необыкновенной судьбой. Он ушел на Отечественную войну девятнадцатилетним юношей, был участником самых трудных зимних боев 1941 – 42 гг. Израненный, с отмороженными ногами, он не только смог преодолеть физическое недомогание, но стал для всех, его знавших, примером здоровья, жизнелюбия, удивительно открытого, радостно-доброжелательного восприятия мира. Его энергия была такой молодой, такой заразительной! С ним было легко – но в нем не было ни капли легковесности. Сам себя он называл «трагическим оптимистом»: остро чувствуя, понимая, претерпевая все сложные, драматические жизненные ситуации, он никогда не сдавался, и, казалось, все мог преодолеть.

Леонид Григорьевич был по настоящему большим ученым: блестяще эрудированным, глубоко знающим предмет, очень независимым и смело мыслящим. По его лекциям, книгам учились, воспитывались многие поколения филологов не только в нашей стране. Он стал своего рода национальным героем Бельгии, открыв, впервые для самих франкоязычных бельгийцев, «сто лет» существования своеобразной, не похожей на французскую, бельгийской литературы. В глухие годы «застоя» он познакомил отечественных читателей с литературой импрессионизма, сюрреализма как с подлинными явлениями культуры, а не как с объектами идеологической критики. Он – автор замечательной первой в нашей стране монографии о Ж.-П. Сартре. Почти четверть века возглавляя кафедру истории зарубежной литературы филологического факультета МГУ, он практически создал ее заново, сделал из нее высокопрофессиональную филологическую школу, подлинный интеллектуальный научно-педагогический центр. В самые серые годы брежневского правления, когда Л.Г. Андреев был деканом факультета (1974-1980), он смог создать вокруг себя атмосферу духовной свободы, интеллектуальной смелости - и тем обеспечил достойное будущее отечественной филологии.

В одной из последних работ Леонид Григорьевич писал о «длинных волнах культуры», о долго неугасающем влиянии подлинно глубоких и значительных художественных открытий. Утрата, которая постигла нас, многочисленных учеников Л.Г. Андреева, огромна, невосполнима. Но «длинные волны» его духовного, интеллектуального влияния не угаснут до тех пор, пока мы будем помнить нашего Учителя. А мы будем помнить его всю жизнь…

Н.Т. Пахсарьян, доктор филологических наук, профессор МГУ, УРАО

***

Филологический факультет МГУ

Профессору Леониду Григорьевичу Андрееву

Сердечно поздравляем профессора Леонида Григорьевича Андреева с замечательным юбилеем!

В разных концах страны и мира работают ваши ученики - те, кто слушал ваши лекции, читал созданные Вами учебники, монографии, статьи, писал под вашим руководством диссертации, защищал их. Все они несут в себе частицу того огня, который зажигали и продолжаете зажигать Вы. Для нескольких поколений гуманитариев-филологов и не только филологов Вы – Рыцарь без страха и упрека, один из хранителей и живых носителей нравственного достоинства, честности и чести, кто не позволяет забыть о том, что «есть русская интеллигенция».

Вы очень дороги и любимы. Мы желаем Вам долгих лет радостной и плодотворной жизни – во имя Вас, Ваших близких и дальних, нашей бедной России, нашей родной филологии! Счастья, здоровья, успехов Вам, дорогой Леонид Григорьевич!

Декан филологического факультета УРАО, доктор филологических наук, профессор Н.А. Литвиненко. 06.09.01

В ту пору, когда я писала это поздравление, я не знала, что времени осталось так мало. Когда приближается несчастье, когда оно касается дорогих тебе людей, нельзя позволить себе думать о нем. Так, кажется, можно задержать время. И я, и мы старались не думать…

В моей жизни Леонид Григорьевич сыграл счастливую роль. Когда в полной растерянности, с ощущением катастрофы в феврале 1995 г. я приехала из Грозного в Москву, именно он позаботился о моей стажировке, а потом докторантуре. Это возвращало жизни смысл. Мне было авансировано доверие, уважение, дан шанс – начать все сначала. С этим было связано и чувство ответственности перед тем и теми, кто его подарил. А ведь добиться статуса прикомандированного докторанта было не так легко. В высшей администрации МГУ были люди, у которых беженцы из Чечни вызывали неприязнь и раздражение. А этим самым беженцам так важно было чувствовать, что их беда – не чужая, случилась со всеми нами, ведь колокол всегда звонит – и по мне и по тебе. Бывший фронтовик, Леонид Григорьевич не мог говорить о разрушенном Грозном, о Чечне, он переживал эту катастрофу как глубоко личную. Это было ясно из его реплик, из того, как менялось выражение его лица. Он чувствовал почти вину за то, что случилось.

Когда уходят такие люди, как Леонид Григорьевич, мир вокруг сужается, становится беднее, убывает что-то – прекрасное и доброе – в каждом из нас. С ним ушла частица нашей жизни, – того лучшего, что было в интеллигенции советской поры – тех, кто выстоял. С уходом ЕГО стало меньше в мире добра, порядочности, честности, чести –  того, чего всегда, и особенно сейчас, так не хватает. Нам остается – помнить и любить ЕГО, и в меру своих сил делать то, что он умел делать так достойно, без какого бы то ни было пафоса, без громких слов.

Н.А. Литвиненко

***

…В последний день перед занятиями пошел в Ярославский педагогический институт. Написал заявление… Начал заниматься. Появилось первое общежитие – комната на троих, потом на пятерых, таких же бедолаг. Ленчик Андреев потом стал деканом филологического факультета МГУ, Толя Ботяков потом заведовал кафедрой русского языка в Военной Академии, были другие ребята, которых сейчас уже нет в живых…

…Взрослея, начал постигать и ту жизнь, которая была по ту сторону наивной романтики. Помню, как Леня Андреев, вернувшийся с фронта без ступни, дал мне почитать Есенина. Стихи, переписанные от руки, я тоже их потом переписал для себя. Прочитал, они потрясли меня.

Спросил у Ленчика: а почему она запрещена? Он ответил: «Поживешь – увидишь, не знаю, как тебе объяснить. Все очень трудно»…

Александр Николаевич Яковлев.

 «Омут памяти» (М.: Вагриус, 2000. С. 48; 49).

Ученый, педагог, человек

Аксиоматично, что литературоведение, в лучших своих образцах, находится как бы в «пограничье» между собственно наукой и художественным творчеством. Литературовед –  это не только эрудиция, искусство анализа, тонкое понимание текста, но способность вносить в свою работу личностное начало, темперамент, глубинные общественные и нравственные убеждения. Как бы ни был уязвим горьковский тезис о литературе как человековедении, ученый обсуждает не только стиль, писательские приемы, но и размышляет о людях, о жизненных ситуациях, запечатленных в книгах. У него должна быть своя нравственная позиция. Каждая статья, монография, лекция – это не только сумма сведений, теоретических выкладок, анализов, но и своеобразное послание, адресованное аудитории. Это в первую очередь относится к вузовскому профессору.

Леонид Григорьевич Андреев, потеря которого ощущается с не остывающей болью, – был одним из замечательных явлений российского литературоведения. Навсегда вошел в его историю. Он был ученым, педагогом, организатором науки. И, конечно же, яркой, неповторимой личностью. Личностное начало решительно сказывалось во всем, что он писал, что он делал. Он был одним из последних могикан того героического поколения, которое в ранней молодости встретило войну, прошло через все ее тернии. Войну, которая оставила физические раны и неизгладимые рубцы на сердце. Но горький опыт которой облагородил этих людей. Поэтому все, что Л.Г. Андреев совершал, говорил, писал, было безупречно нравственно.

Отношение к нему самых разных людей, прежде всего – литературоведов-зарубежников, можно определить нерасторжимыми понятиями: уважение и любовь. Я никогда не слышал о нем недоброго слова от людей нашего круга. И это, признаем, нечасто случается в научно-творческой среде, где, увы, нередки зависть и недоброжелательство. Андреев работал на филологическом факультете МГУ в очень нелегкие годы. Занимал высокие посты: парторга, декана, зав. кафедрой.  Во всех обстоятельствах он неизменно демонстрировал достойную, смелую позицию. Как человек высокоодаренный, широкий, мужественный, он помогал в полную меру своих возможностей самым разным людям. Трудно найти такого литературоведа-западника, к судьбе которого он не был бы самым положительным образом причастен. Это был человек щедрой души.

Внутренний императив Леонида Григорьевича: «спешите делать добро» –  вырастал из его нелегкой судьбы, из той боли, которую, как мне кажется, он нес в себе и мужественно преодолевал. Боли, которую, безусловно, помогала ему побеждать неподдельная любовь тех, кто его окружал. Он был русским интеллигентом в самом благородном смысле слова. Интернационалистом, нетерпимым к любым формам ксенофобии.

На кафедре зарубежной литературы МГУ он собрал вокруг себя единомышленников, внес неоценимый вклад в их становление и рост. Вдохновил кафедру на поиски новых научных решений и методологических подходов, проблем, на решительный отказ от прежних стереотипов и догматических схем. Он первый явил пример новаторства в своих работах, посвященных сложным явлениям французской литературы – сюрреализму, импрессионизму, Прусту, Сартру, современному французскому роману – в том учебнике нового типа по литературе ХХ в., созданном под его руководством, который выдержал уже второе издание.

Мне посчастливилось более двадцати лет работать в диссертационном совете по зарубежной литературе, который возглавлял Л.Г. Андреев. Я бы сказал – в уникальном совете, уникальном по уровню, качеству защищенных в нем диссертаций. Принципиальность, дух живой творческой дискуссии и одновременно доброжелательность, атмосфера, наполненная блеском остроумия Леонида Григорьевича, – все это придавало каждому заседанию высокую духовность и одновременно праздничность. Этот диссертационный совет дал путевку в жизнь целому поколению зарубежников, вооруженных новой методологией и новаторскими научными идеями.

При этом Л.Г. Андреев никогда не ограничивался интересом только к профессиональным делам. Все, что происходило в стране и мире, кровно его затрагивало. И это определялось его глубинными демократическими убеждениями.

Он излучал мощную энергию таланта, неординарности, интеллекта. И мы тогда, при его жизни, может быть, не осознавая это полностью, гордились тем, что он с нами. Теперь, когда время все более отдаляет нас от трагической даты его ухода, мы лишь с большей отчетливостью ощущаем его значимость для всех нас.

Среди его наград был Орден Славы. Этот солдатский орден, вместе со всем, что он сделал и написал, – ключ к пониманию Л.Г. Андреева как личности. Ученого и Человека.

Б.А. Гиленсон, доктор филологических наук, профессор МГПУ, УРАО, заслуженный деятель науки РФ

Из писем к мужу

Вот и пришла Твоя любимая ранняя весна. В этом году, в первом году без Тебя, она действительно очень ранняя. Быстро сошел снег, быстро все высохло. Даже на кладбище почти нет снега. Помнишь, как Ты сразу же загорал в такую погоду: стоило Тебе пройти на факультет и обратно, как Тебя сразу же спрашивали, не был ли Ты только что на юге. А я терпеть не могла эту раннюю весну, это несрочное, как писал И. Бунин, солнце. Хандрила, болела, раздражалась. Всю жизнь любила зиму, снег, осень, прохладу. Ненавидела жару.

Конечно, я понимала, что у Тебя свои (и веские!) причины ненавидеть холод: там, на холоде под Старой Руссой, остались твои ноги, пальцы рук, Твое здоровье, Твоя юность. Через много лет холодная зима отняла тебя у меня!

Господи! Если бы я знала, что Тебе назначено уйти на исходе холодного декабрьского дня, я бы все 20 лет неустанно молилась о долгих жарких летах и теплых продолжительных осенях, о нескончаемых голубых веснах! Лишь бы оттянуть, отсрочить этот страшный, горестный день.

Да будь он проклят, этот декабрьский ледяной вечер, когда ты не послушал меня и ушел навсегда в свой мрак.

31 марта 2002

9 мая всегда был Твой праздник! С раннего утра у нас не смолкал телефон. Я крутилась как белка в колесе, нервничала, что-то не успевала к приходу гостей. Ты помогал, радовался, что народу придет много.

И приходило действительно много. Квартира утопала в цветах. А потом было долгое, до полуночи, застолье.

За несколько дней до праздника ты, человек и без того не очень разговорчивый, совсем уходил в себя. Я старалась не трогать Тебя: знала, бродит в Тебе война, больная память. Ты ведь не был сентиментальным человеком. Терпеть не мог ложный пафос, военную показуху, генеральские мемуары. Никогда не соглашался выступать нигде с официальными военными воспоминаниями, иронически относился к «ветеранским посиделкам». Но эта война жила в Тебе, откликаясь глубокой болью. Горящий Смоленск и холод Старой Руссы остались в Тебе навсегда. Ты наотрез отказывался ехать в Берлин, говоря: «Не хочу. Я еще выпью и драться полезу. Я им горящего Смоленска не простил и не прощу». Я пыталась Тебя убедить, спорила: «Ну с кем ты драться будешь? Ведь это уже другое поколение. Оно-то в чем виновато?». Но Ты уперся: «Нет, так будет лучше». «Леня, ты ведь профессор, а не слесарь. Ты профессионал. А немецкая литература?» - заходила я с другого конца. «Это иное. Нет», – упирался Ты.

Ты повторял, что чувствуешь себя человеком, живущим за других. И это не было рисовкой. Ты, один выживший из батальона, так и прожил свою жизнь – не жалея себя, не труся, без меры раздавая свой талант, идеи, помощь, здоровье.

И никогда не изменяя себе, не теряя чувства собственного достоинства. Так Ты болел – терпя боль, мучения, не желая никого обременять собой. Так Ты уходил с поста декана.

Господи, какую чушь несут сейчас о Твоем уходе с этой должности!

Я очень хорошо помню, как в теплый июньский вечер у меня дома раздался телефонный звонок, и Александр Сергеевич Дмитриев вкрадчивым голосом произнес: «Передайте Леониду Григорьевичу, что завтра его будут снимать». «За что?» –  вырвалось у меня. «За все. Чтоб не умничал». Но я уже взяла себя в руки.

– Александр Сергеевич, насколько точна Ваша информация?

– Сегодня я, ставя машину, разговаривал с Квиткиным. Наши гаражи рядом. Мы приятельствуем. Он сказал, что назавтра Андреев вызван к ректору. И радостно добавил, что снимут.

– Но это же незаконно. Его выбирал Совет.

– Наталья Николаевна, я прошу Вас, передайте ему все. И пусть не лезет на рожон.

– Но я не могу давать советы декану!

– Наталья Николаевна, он Вас послушает.

Времени оставалось мало, и, не рискуя доверять телефону такой разговор, я договорилась только о немедленной встрече.

Через час мы встретились с Тобой в молодом парке возле метро «Проспект Вернадского». Выслушав меня, Ты сказал, что давно ждал этого. Вокруг Тебя возникла какая-то возня, откуда-то появилась какая-то партийная комиссия, подозрительно зачастил Первый отдел. «Леня, не ходи! У тебя же бюллетень, а потом отпуск. До осени не достанут», – попросила я. Ты мог это сделать: только что перенес тяжелую операцию на челюсти, и мы с Тобой еще ездили на перевязки.

– Нет, прятаться не буду и унижать себя не дам, – отрезал Ты. – Но…что ты посоветуешь, если разговор будет трудным? Подумай, ведь я уже не буду деканом.

Я не сомневалась ни минуты. Я уже знала Твой характер. «Тогда уходи!»  –  ответила я. «И ты все равно будешь меня любить? Еще раз прошу, подумай».

Я люблю Тебя, Леня, а не декана Андреева. И никакой пост не стоит Твоего сердечного приступа.

Ты поцеловал меня, разговор был окончен. Потом, много времени спустя, Ты сказал мне, что именно тогда навсегда поверил неожиданно свалившемуся счастью – «твоей любви».

Разговор у ректора был короткий и жесткий.

– В последнее время на Вас поступает много жалоб, Леонид Григорьевич. И в письменном виде тоже.

– Покажите мне хотя бы одну, Анатолий Алексеевич. Я хочу ее прочитать.

– Это неудобно. Люди просят сохранять анонимность.

– Значит анонимка?

– Люди просто сигнализируют, что на факультете дела неважные.

– Покажите письма. Я хочу знать, в чем меня обвиняют.

– Не упорствуйте, Леонид Григорьевич. Пусть осенью комиссия парткома разберется во всем. Пока идите и работайте.

– У Вас есть бумага и ручка, Анатолий Алексеевич?

Заявление об уходе перелетело через стол прямо в руки к ректору. На прощание ректор, с явным чувством облегчения, которое бывает у человека, выполнившего трудное и не приятное задание, мгновенно сменив тон, долго благодарно жал руку и, заглянув в глаза, сказал: «Не серчайте на меня, Леонид Григорьевич!» 

Ты долго и мучительно переживал это поражение. Как честный боец, Ты ненавидел подковерный бокс и войну с воздухом. «Недодрался. Хочется набить морду. Но кому? Ректор – пешка, выполнявшая заказ. Кто за ним? Лично?» – так ты часто говорил, вспоминая это время. Ты не простил и не забыл. Я знаю. Так лег первый маленький кирпичик в основание Твоего инфаркта.

И я все помню. Я, пока еще, живая свидетельница и хранительница того, что было. Хранительница того достоинства, которое Ты никому не позволял топтать, пока был жив, и того презрения, которое Ты испытывал к этим людям, мнившим себя вершителем чужих судеб.

Бог покарал тех, кто расправился с Тобой. Первым умер Квиткин, потом – кое-кто другой, не по своей воле ушел ректор. Ты же стал единственным деканом в истории факультета, чей уход вызвал бурное возмущение студентов. На следующий день я не без злорадства наблюдала, как холуи из Первого отдела яростно и суетливо отдирали накрепко приклеенные к дверям почти всех аудиторий 9-го и 10-го этажей нашего корпуса плакатики «Верните нам Андреева!». А Ты по-прежнему читал лекции под бурные аплодисменты студентов, писал книги, любил меня и я любила и люблю Тебя так, как в первый день встречи.

Сегодня в нашем доме тишина. Молчит телефон. Для большинства тех, кто назывался Твоими друзьями, меня больше нет. Остались только самые верные и близкие. Их немного. Но друзья – не собутыльники, их не бывает много. Как драгоценных камней.

И еще осталась моя любовь к Тебе, ушедшему туда, откуда нет возврата. Но я люблю и жду, как ждали в ту войну, ждали, несмотря на полученные уже похоронки. Ждали, передавая друг другу слухи о счастливых ошибках похоронных служб.

Н.Н. Андреева, вдова Л.Г. Андреева 

***

Первая моя встреча с Леонидом Григорьевичем Андреевым запомнилась как первая встреча с кафедрой истории зарубежной литературы, которой он в то время руководил. Повод был не вполне обычный: нас, студентов второго курса, выбравших своей специальностью зарубежное литературоведение, собрали, чтобы познакомить с кафедрой и расспросить о текущих делах. Приглашение не было обязательным, просили прийти только тех, кто захочет, – тем более удивило внимание, с каким к нам обратился человек, сидевший во главе большого, почти во всю комнату длиной, стола. Не помню уже, о чем именно тогда шла речь, но очень хорошо помню ощущение заинтересованности и заботы со стороны преподавателей, большую часть из которых мы тогда еще даже не знали по именам. Лишь позднее я узнал, что заведующего зовут Леонид Григорьевич и что уважительное отношение к людям – неважно, коллегам или простым студентам –  культивируется на этой кафедре издавна и в немалой степени благодаря его стараниям.

Впоследствии мне не раз приходилось видеть в нем это качество, счастливо сочетавшееся со стремлением сильного и уверенного в себе человека, брать под свою опеку тех, кто в ней нуждался, принимать на себя ответственность за других, проявляя настоящий характер, когда этого требовали обстоятельства. Помню, как во время защиты дипломов я и еще трое студентов попали в трудное положение: так случилось, что наш научный руководитель длительное время был в зарубежной командировке и не успевал вернуться до дня, назначенного комиссией, чтобы прочитать и привести в порядок наши работы. Мы пришли к Леониду Григорьевичу и попросили его перенести защиту на несколько дней. Выслушав нас, он согласился, потому что понимал, что какими бы ученическими ни были проделанные нами исследования, для нас важно представить их в наилучшем виде. Мелочь, конечно, но из таких мелочей складывается человек –  впоследствии, когда Леонид Григорьевич, вопреки препятствиям, брал меня на работу к себе на кафедру, когда помогал с жильем, с подготовкой и защитой диссертации, я раз за разом убеждался, что то первоначальное впечатление не было ошибочным, что это особый стиль обращения с людьми, который проявляется во всем – от мелочей до вещей весьма серьезных.

То же уважение, с каким Леонид Григорьевич относился к окружавшим его людям, он переносил на предмет своих исследований. Его лекции были особенными как потому, что он всегда говорил захватывающе интересно, причем, не глядя в записи и даже не становясь за кафедру – словно пришел не дежурный доклад сделать, а рассказать что-то очень важное, так и потому, что он был соразмерен тем людям, о которых рассказывал. Он был современником и почти ровесником большинству писателей, входивших в его курс: Сартр и Камю, Белль и Дюрренматт, Фаулз и Эко. В каждой своей лекции он стремился донести до слушателей ощущение трагической судьбы двадцатого века, ставшей его собственной судьбой. Часто ли встретишь лектора, который мог, подобно Леониду Григорьевичу, сказать: «Когда мы встречались с Сартром…»? Причем выходило это у него не ради красного словца, не для того, чтобы придать себе дополнительный вес в глазах студентов; очевидно было, что Сартр, как и многие другие писатели и мыслители двадцатого века, был для Леонида Григорьевича подлинным собратом по духу, человеком, с которым можно было вести нескончаемый диалог-спор. И аудитория чувствовала это и была искренне благодарна: не помню, чтобы какая-нибудь из его лекций не заканчивалась аплодисментами (что вообще в то время происходило нечасто).

При этом он был удивительно неревнив к успехам других и совсем не стремился окружать себя людьми серыми и неинтересными, чтобы блистать на их фоне. Напротив, благодаря Леониду Григорьевичу на кафедре работали и работают замечательные педагоги и ученые. Многообразие их талантов как нельзя лучше свидетельствует о той широте, с которой он относился к людям и к своему делу. В определенном смысле их научные достижения были его достижениями – хотя он и сам сделал в науке совсем не мало.

Эта открытость людям была одним из главных его качеств. За это его всегда будут с благодарностью вспоминать как те, кто знал его близко, так и те, кто видел его только на лекциях, как учившиеся у него истории литературы, так и постигавшие под его руководством главную науку, которую он преподавал, – науку уважения к человеку.

Д. Иванов, кандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры истории зарубежной литературы МГУ

 

«Перебирая наши даты...»

Эти строки я пишу в канун 9 мая, единственно бесспорного из наших государственных праздников, светлого и печального. Так, наверное, не для всех – не для молодых (в их генетическую память впечатаны иные – не-священные, не-праведные войны). Это нам, первым послевоенным поколениям, досталась та историческая память –  глоток свободы, оплаченный ценой, которую не исчислить никакой статистике. И только теперь, прожив жизнь, мы, дети воевавших, ощутили в родителях, с которыми так долго и отчаянно воевали за независимость, тихую внутреннюю силу человеческого достоинства –  камертон их судьбы.

Философии стоицизма и экзистенциализму их учил не университет, а война, разыгравшая на мировой сцене жестокую пограничную ситуацию. Немногим из них в ту пору были известны помянутые слова, однако экзамен их поколение выдержало, а те, кому посчастливилось выжить, взрастили нас – рефлексирующих созерцателей, убежденных не участников, книжников (хотелось бы думать, не фарисеев).

Мы хотели жить и, так случилось, что прожили, в стороне от истории, если не гордясь своим выбором, то, по крайней мере, ощущая его правоту. И запоздало поняли, что слова Антонио Мачадо «Труднее быть на высоте обстоятельств, чем над схваткой», сказаны и о них – о наших родителях, о том поколении, для которого вопроса о не участии не было.

Они приняли и вынесли тяжесть века как нечто само собой разумеющееся - не жалуясь и не ропща. И эти обстоятельства (в точности по алхимической формуле Ортеги: «Я есть я + мои обстоятельства») сделали с ними что-то таинственное и простое, переплавив тяжесть в... хочется сказать, – в нежность. Слово, наверно, покажется неуместной «цитатой не оттуда», но другого я не подберу. Единожды углядев это превращение, научаешься угадывать его в неприметных подробностях бытия: в их отношении друг к другу и к нам, в непрестанной заботливой суете, деликатности старинного склада, стойкости, терпении без конца и края, неизменной готовности взять –  вдобавок к своей – чужую ношу. В их жизни взамен молодости был фронт, блокада - и они узнали о жизни и о себе то, чего мы о себе так и не знаем. Они выдержали экзамен, которого в нашей жизни не было, – от которого они нас уберегли. Помните, как кончаются стихи у Самойлова:

«...пробитое знамя с каждым годом для нас дороже». И после точки, как вздох облегчения: «Хорошо, что случилось с нами, а не с теми, кто помоложе».

Такое естественное, вошедшее у них в привычку душевное движение - уберечь, защитить - нас. Я точно знаю: они не такие, как мы. И нам до них, сколько ни расти, не дотянуться.

Все печальнее этот праздник – с каждым годом. Оттого, что все меньше тех, кому, поздравляя, мысленно говоришь: «Спасибо», стесняясь сказать вслух. Оттого, что уже почти для всех нас в этот день привычная дорога к могиле Неизвестного солдата кончается на других кладбищах, дальних или ближних – у родительских могил.

Девятое мая – наша не церковная поминальная суббота, день человекообразующей памяти.

Я еще не сказала ни единого слова о Леониде Григорьевиче, а, кажется, сказала главное, далеко не сразу я узнала о Северо-Западном фронте, об ордене Славы, о ранении. И, в общем-то, я не в праве об этом рассказывать – я была свидетелем уже другой жизни. Но все же о чем бы я ни начинала писать, за кадром неизменно вставало начало всех начал – то, без чего Леонид Григорьевич не стал бы собой.

Трудно выбрать одну историю о Леониде Григорьевиче. Какую? О том, как он принимал у меня экзамен, поймал на списывании про Иоганнеса Бехера и в какую увлекательную беседу превратился после этого экзамен? О том, как он дал мне, вчерашней студентке, «на прочтение с замечаниями» рукопись книги о сюрреализме: «Будете первым читателем!» и что из этого воспоследовало? О том, как делалась эпохальная книга «Называть вещи своими именами» (при рождении поименованная иначе – «Манифесты западноевропейского модернизма»)? О том, как Леонид Григорьевич отважно и хитроумно спасал – и спас! – эту книгу, раздавленную не просто разгромной –  доносной – рецензией ИМЛИ? Однако я расскажу о другом – о последней капле, переполнившей чашу начальственного терпения: о том, как Леонид Григорьевич был смещен с поста декана и о своей роли (эпизодического плана) в развитии событий.

Весна 80 года памятна мне особо – два общих курса (вечерний и, впервые, дневной) и на редкость интересные, понимающие с полуслова студенты. Общение не кончалось лекцией – нам всем в равной мере было необходимо продолжение. Мне хотелось увести их за рамки курса – из Средних веков и приобщить к сегодняшней параллельной жизни, по определению не пересекавшейся с университетской. Битком набитая девятая аудитория - вечер Давида Самойлова, вечер Юнны Мориц, вечер памяти Чуковского.

Конечно, не все из пришедших понимали, что они слушают не просто стихи в авторском чтении, не просто еще не напечатанные, может быть, только вчера написанные стихи, а первую авторскую редакцию, которая в печати чаще всего будет искажена вынужденной правкой (если дело вообще дойдет до печати), и что через двадцать лет их магнитофонные записи станут бесценной текстологической находкой.

Выступавших звала я, о чем, естественно, знали студенты и декан - Леонид Григорьевич, дававший санкцию на вечер «в рабочем порядке», так что кафедра советской литературы (по ведомству которой полагалось числиться означенным поэтам) пребывала в счастливом неведении (по крайней мере, никто из тамошних преподавателей на наших вечерах замечен не был).

Так бы и идти нашим параллельным путям, не пересекаясь с парткомом, если бы не мое «головокружение от успехов».

После очередного заседания кафедры испрашиваю у Леонида Григорьевича позволения устроить вечер Пастернака – по случаю 90-летия – и, получив таковое, зову не кого-нибудь, а Евгения Борисовича, сына поэта (к его несказанному удивлению: «В Университет? На филфак?») Да еще прошу прочесть что-нибудь из неизданной переписки! («Вы полагаете, это будет... уместно? Ну, вам виднее...») Студентов же прошу развесить афиши, да покрупнее! – на нашем этаже, внизу и в Главном здании (вот она –  роковая оплошность!) Леонид Григорьевич тем временем отбывает в командировку. В Главном же здании некто, ознакомившись с афишей и не обнаружив на обороте разрешительного штемпеля парткома (да кто ж про него знал!), принимает меры. Большой Партком требует к ответу Малый – факультетский, он в свою очередь трясет кафедру советской литературы, которая не виновата, в чем и клянется, бия себя в грудь и глотая валидол пачками. Тем временем роковой день надвигается, а как пресечь безобразие, не обнаружив виновника? (Забавнее всего, что лаборантка означенной кафедры, студентка с вечернего, прекрасно знала, в чем дело, но, естественно, умолчала, рассудив, что, пока разберутся, будет уже поздно.)

Однако ситуация накалялась. Вернувшийся из поездки Леонид Григорьевич был немедленно поставлен в известность о неведомо чьих происках – «Постановления о Пастернаке никто, между прочим, не отменял!» Ни словом, ни звуком не выдав своей осведомленности, Леонид Григорьевич пообещал разобраться и, выпроводив гонцов от парткома, вызвал – немедленно – меня.

Получив депешу, я догадалась, конечно, что кончается масленица, и вошла к нему в кабинет в скорбном облике оскорбленного достоинства с заготовленной в электричке речью в защиту Пастернака. Однако речь за ненадобностью не прозвучала. В первую же секунду Леонид Григорьевич ошеломил меня вопросом:

– Наталья Родионовна, как вы ко мне относитесь?

Я, естественно, лишилась дара речи и после паузы, запинаясь, произнесла нечто совершенно идиотское:

– Вообще-то... хорошо.

– Ну, слава богу! Я так и думал. Не нарочно же вы это устроили?!

– Вы мне разрешили...

– Но кто же знал, что вы афиши по всему городу развесите? Сказали бы студентам – и все. Больше, чем достаточно. У вас что, на Самойлове мало народу было? У вас что, «Сегодня – Дант, а завтра – эмигрант» Мориц не читала? У меня, к вашему сведенью, уже есть выговор за Романа Якобсона. Так что придется отменить.

– Леонид Григорьевич!!! С какими глазами я пойду к Евгению Борисовичу?

– С какими есть, с такими и пойдете. – И уже с юмором: – С какими ко мне пришли, с такими и к нему.

– Но через две недели вечер Петровых! С Лидией Корнеевной Чуковской!

– Без афиши?

– Без.

– Слава богу. А Пастернака – отменяйте.

Евгений Борисович встретил известие спокойно: «Что ж, следовало ожидать. Чудес не бывает». Но вот что самое удивительное: одна из афиш (две исчезли сразу) висела еще целый день с моей припиской черным фломастером: «Вечер отменен администрацией». И чего только не писали на этой афише:

«Позор!!!» «100-летие мы отпразднуем иначе!» «Миша и Оля! Простите, что так вышло! Ждем всех у Лены» «Пастернака не отменить!» «Евгений Борисович! Простите нас!!»

Жаль, не успела сама снять афишу и подарить Евгению Борисовичу – как-никак, документ эпохи. Кто-то снял раньше – на память? Или чтоб подшить к делу?

Вечер памяти Марии Сергеевны Петровых прошел при полной аудитории. И, по сути, с него начался посмертный триумф ее поэзии.

Еще через месяц Леонида Григорьевича Андреева сместили с поста декана.

Н.Р. Малиновская, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник кафедры истории зарубежной литературы  МГУ

Воспоминания о Л.Г. Андрееве

Моя первая встреча с Леонидом Григорьевичем Андреевым произошла на Моховой, в старом здании филологического факультета МГУ. Накануне Андреев защитил докторскую диссертацию – первое крупное исследование по бельгийской литературе, из которого затем возникла книга «Сто лет бельгийской литературы» (1967). Ею и поныне пользуются студенты. В память врезался образ человека, сочетающего неподдельную доброжелательность с искрометным остроумием и мягкой ироничностью. В Леониде Григорьевиче напрочь отсутствовала «профессорская важность». Он был необычайно прост в общении, не бросал на собеседника надменного взгляда сверху вниз, обладал редким качеством «быть», а не «казаться».

Его поистине галльское остроумие и жизнелюбие не только были магнитом притяжения для окружающих, но и органическим выражением жизнестойкости и огромного мужества. Прошедший девятнадцатилетним мальчишкой через ад войны, оставшийся из всего батальона единственным живым, но искалеченным, он нашел в себе силы для второго рождения. Многие из фронтовиков, не выдержав бедствий инвалидной жизни, спивались, кончали с собой, умирали от безысходности, нищеты и голода. Искалеченный солдат Андреев раз и навсегда сказал «нет» бегству в алкоголь и человеческой слабости. Пережив опыт смерти, он приобрел особое умение ценить жизнь – и большую, и малую. Он часто повторял, что счастье заключается в маленьких радостях: это вкусная еда, хорошее вино, особый вкус коньяка, в котором ощущаешь неуловимую тонкость и красоту.

Андреевы (Леонид Григорьевич и его жена Наталья Николаевна, верная спутница жизни) славились своим гостеприимством и хлебосольством. В самый святой для Леонида Григорьевича праздник, 9 мая, их маленькая квартира с трудом вмещала всех близких друзей. Праздники в доме Андреевых отличались неповторимой атмосферой, согревающей теплом и щедростью духа хозяев всех гостей.

Через всю жизнь Леонид Григорьевич пронес дружбу со своими смоленскими одноклассниками: В.Е. Мулиным, И.А. Бушинским – тоже бывшими фронтовиками, с Фаней Исааковной Холмянской. Дружба оставалась для него одним из самых высоких человеческих чувств – и определялась не положением в табели о рангах, а сердечной симпатией, совпадением нравственных ценностей, интеллектуальной близостью.

Жизненной и научной позицией Л.Г. Андреева всегда оставалась независимость и свобода взглядов. В 1970-е гг., невзирая на запреты и негативные оценки всех явлений в мировой литературе, которые не были «реализмом», Леонид Григорьевич в своих лекциях открыл нам французский экзистенциализм «с человеческим лицом», написал книги о сюрреализме, импрессионизме, о М. Прусте. В те годы якобы тотальной ценности на Западе «критического реализма», главное назначение которого – разоблачение пороков буржуазного общества – поднималось на щит официозом, писать о сложностях и тонкостях, о неоднозначности явлений модернизма было смелым гражданским поступком. Монографии Андреева о сюрреализме и импрессионизме не утратили своей актуальности до сих пор. Последние месяцы жизни Леонид Григорьевич с увлечением занимался дополнением и редактурой этих текстов, готовя их к переизданию.

Леонид Григорьевич был моим научным руководителем и поддержал довольно смелую для того времени тему моей кандидатской диссертации – «Романы Андре Мальро». Мальро – модернист, да еще ярый оппонент советской системы – был в ту пору фигурой «недиссертабельной». Но вопреки сопротивлению многих старых членов кафедры и Ученого Совета первое отечественное исследование творчества А. Мальро обрело реальность. К этому же сюжету относится и защита кандидатской диссертации Е. Гениевой о Дж. Джойсе, свидетелем перипетий которой я была. Причем, Е. Гениева была даже не аспиранткой самого Леонида Григорьевича, а выполняла свою работу под руководством В.В. Ивашевой. Для членов тогдашнего Ученого Совета Фигура Джойса была не менее одиозна, чем Мальро. В ВАК был немедленно послан «черный отзыв». И если бы не ходатайство Леонида Григорьевича о повторной экспертизе диссертации, защита Е. Гениевой провалилась бы.

Леонид Григорьевич всегда отстаивал свои взгляды до конца, не испытывая страха перед «сильными мира сего». Эта независимость стоила Андрееву поста декана. Студенты, нежно называвшие Леонида Григорьевича «папой Леней», прореагировали сразу же. Спонтанно возникла своеобразная забастовка с развешиванием плакатов «Верните Андреева!» Такая акция была первой и последней в истории филологического факультета МГУ. И состоялась она в «застойный» 1980-ый год!

В течение четверти века Леонид Григорьевич строил свой второй дом - кафедру, привлекая молодых, талантливых ученых. Так, именно он возвратил к работе в МГУ одного из самых блистательных германистов – А.В. Карельского, именно он заметил талант и принял в штат кафедры молодого, подающего надежды Г.К. Косикова. Причем Андреев обладал удивительным свойством – умением ценить талант, не всегда разделяя те или иные научные концепции. Так, высоко ценя «божью искру», одаренность А.А. Федорова, Леонид Григорьевич мягко иронизировал над его спорной идеей «пантеистического пессимизма».

Андреев создал школу в отечественном литературоведении, отличительными признаками которой являются не только профессионализм, но и независимость, открытость новым взглядам и идеям.

Вся моя сознательная жизнь прошла под знаком деятельного участия этого незаурядного человека, Учителя. Пафосность вполне уместна: Леонид Григорьевич относился к нам, своим ученикам с подлинно отеческой нежностью и заботой, формируя в нас то единственно истинное отношение к жизни, которое я назвала бы – «окликнутость» Добром. Один из самых ярких примеров окликнутости Добром моего дорогого Учителя –его активное участие и помощь в самый для меня трудный, экстремальный период жизни. В 1992 г., в результате абхазо-грузинского конфликта я и моя девятнадцатилетняя дочь оказались беженцами – без крова, без денег, без некоторых необходимых документов. Леонид Григорьевич помог мне найти приют, работу, а моей дочери – возобновить учебу на социологическом факультете МГУ.

Об Андрееве не хочется говорить в прошедшем времени. Для меня он навсегда останется образцом человеческой широты, щедрости, великодушия и мужества.

В.В. Шервашидзе, доктор филологических наук, профессор РУДН

***

Я рыдала в пустой аудитории после заседания кафедры, на которое пригласили нас, студентов-пятикурсников, дипломников кафедры истории зарубежной литературы. Заседание было посвящено государственному распределению выпускников. Ничего нового и вообще н-и-ч-е-г-о о своей дальнейшей судьбе я на этом заседании услышать, разумеется, не могла. Я и не обольщалась. Что такое «государственное распределение» всем нам, студентам-никому-не-нужным-филологам было прекрасно известно. В 1982 году сразу после школы я поступила на престижный, недосягаемо элитарный факультет – поступила-таки, девочка из семьи «технарей»-инженеров, без всякой «поддержки» (читай – «без блата»), без всякой надежды на успех, после двух лет безнадежно-ожесточенной подготовки. Я расценила тогда свои вступительные пятерки как случайную улыбку фортуны. Повезло! Раз в жизни повело! Второй раз, уж конечно, так повезти не могло. Прошли пять радостных лет, пора уходить с факультета – и этот неизбежный финал, о котором все пять лет старались не думать, – вот он, прямо сейчас, прямо здесь. Значит, все зря. Пять лет как миг один, как короткий сон. Что-то такое мы учили на втором курсе? «Жизнь есть сон». Кальдерой де ла Барка. Барка. Барокко. Ах, какое теперь там барокко с рококо. «Вы пришли на производство. Забудьте все, чему вас учили в университете...» (Аркадий Райкин. Монолог молодого специалиста).

Уняв бессмысленный «поток сознания» в бедной моей голове и вытерев мокрый нос, я выползла в коридор. Аудитория, где я рыдала, оказалась ровно напротив кафедры. Скорей отсюда, а то кто-нибудь увидит. Стыдно-то как! Разревелась, как в детском саду. Жалко себя стало, видите ли. Можно подумать, одна такая. Повернувшись спиной к кафедральной двери, я потихоньку двинулась к лифтам. Когда до лифтового холла оставалась всего пара шагов, за спиной у меня раздался очень звучный и очень бодрый голос: «Оля, зайдите-ка минут через пятнадцать ко мне в кабинет». Не решаясь обернуться (не дай Бог, увидит, вот позор, зареванную физиономию), пробормотала: «Хорошо, Леонид Григорьевич». Через пятнадцать минут у себя в кабинете зав. кафедрой Л.Г. Андреев сообщил, что меня рекомендовали в аспирантуру. Такие дела, как говаривал Курт Воннегут. Однако я совсем не обрадовалась. Напротив: я принялась горячо доказывать начальству, что сие невозможно. Надо сказать, что выглядело это и впрямь предприятием нереальным. Поступать можно было только в целевую аспирантуру. Никакой целевки у меня, разумеется, не было, и быть не могло – о чем я тут же поставила руководство кафедры в известность. Моих родственников ничто не связывало с гуманитарной наукой – разве что любовь к книгам и хороший русский язык. Но, к сожалению, эта любовь к чтению не породила никаких знакомств в учреждениях, где могут выдать целевое направление их дочке - свежеиспеченному «филологу-германисту. Преподавателю». Существовала, разумеется, конкурсная аспирантура. Оказывается, туда-то и решил направить меня великодушный Леонид Григорьевич (который, как выяснилось, и без меня прекрасно знал, каковы мои обстоятельства). Но вот беда – в 1987 году на факультете действовало постановление, согласно которому к конкурсу допускались только выпускники именные стипендиаты, то есть от силы 4 – 5 человек с курса. Несмотря на то, что у меня все годы по всем предметам были все-все пятерки (ну ни одной четверочки!), счастливым обладателем именной стипендии я почему-то не стала. А потому о конкурсной аспирантуре и думать нечего, и нечего зря время тратить. Я просвещала заведующего на эту тему минут пять, пока он не прервал меня:

«Нереально, говорите? Ну что ж, а мы все-таки попробуем. Давайте-ка, собирайте документы». Он сказал это мягко, но очень решительно, и таким успокаивающим тоном, что как-то все вдруг встало на свои места. И всю дорогу до метро только одна мысль вертелась в голове: «Ему виднее. Он лучше знает, что и как надо».

Этот удивительный феномен мне потом приходилось наблюдать много раз – люди радостно и добровольно подчинялись Андрееву, вручали ему свою волю, сами, без принуждения и без особых видимых усилий с его стороны. Среди этих людей были самые разные – не только робкие студенты или почтительные аспиранты, но и самые упорные, самые решительные, знающие, уверенные в себе ученые, доктора наук, профессора, порой даже высокопоставленные чиновники. Эти доверие, даже, скорее, доверчивость возникали от ощущения, что Андреев любит и понимает тебя глубже, нежели ты сам понимаешь и любишь себя. И что он желает тебе блага – и лучше знает, что для тебя благо. А еще это происходило оттого, что каждый безошибочно чувствовал в Андрееве абсолютное бескорыстие.

Бескорыстное восхищение способностями другого, умение помогать талантливым коллегам, особенно молодым, без малейшего оттенка ревности или зависти – редкий дар, счастливый дар. У Леонида Григорьевича были люди, которых он не любил, с которыми сражался; но не известно ни одного случая, когда бы он попрекнул кого-нибудь той помощью, которую некогда оказал. Возможно, он не попрекал никого, в том числе и потому, что быстро забывал те благодеяния, которые постоянно оказывал людям. Творить добрые дела, помогать, заботиться, поддерживать – это было для него так же естественно, как дышать, ходить, разговаривать. Один из коллег, доктор филологии и почтенный ученый муж, на похоронах Леонида Григорьевича произнес: «Среди нас нет ни одного человека, кого бы он не облагодетельствовал». Так и солнце греет и освещает все и вся – просто в силу своей природы.

В тот год (1987-й) я подала документы и уехала на все лето отдыхать. В сентябре пришла сдавать экзамены, и 15 ноября 1987 года меня зачислили по конкурсу в аспирантуру нашей кафедры. Только потом, спустя два года я узнала, что мои документы и «мое дело» шесть или семь раз рассматривали на Ученом Совете, и каждый раз интересовались: почему это в конкурсную аспирантуру поступает не именной стипендиат? На что Леонид Григорьевич каждый раз предлагал факультетским, а потом и университетским властям ответить на вопрос: почему же круглой отличнице не дали именную стипендию? И, наконец, заколдованный круг порвался. Меня утвердили.

До сих пор для меня загадка: почему он так упорно сражался за мое право поступать по конкурсу? Или, даже нет: почему он вообще решил, что я должна быть аспиранткой? Ведь тогда, в 1970 – 80-е гг. быть принятой в аспирантуру факультета было великой честью, которой удостаивались очень немногие и, как правило, неслучайные люди. Больше всего поразило меня то, что Андреев, как мне казалось, почти не знал меня – ну, разве только в лицо, как студентку кафедры. Он не был моим научным руководителем. Я не ходила к нему на семинары. Я, как и весь поток «романо-германцев» (100 человек), слушала целый год его лекции на четвертом курсе. И только один раз отвечала ему на экзамене. По моим представлениям, этого было совершенно недостаточно, чтобы узнать человека, затерянного в массе сокурсников, не пользовавшегося славой вундеркинда или гения и покамест не совершившего в области филологической науки ничего сколько-нибудь заметного. И опять, только через несколько лет, когда я сама принимала с Леонидом Григорьевичем экзамен по его курсу, я увидела, что он знает всех студентов кафедры, следит за их оценками, успехами и неудачами, ведет особый «кондуит» для каждого из них и к концу своего годового курса лекций на четвертом курсе романо-германского отделения представляет себе способности и характер каждого, и каждого знает «как облупленного».

Есть в аналитической психологии такой термин «отцовская фигура». Не знаю, как объяснили бы психологи поразительный отцовский талант Андреева, неустанно собиравшего нас, его духовных детей, «как птица под крыло». Знаю только, что, похоронив его, мы похоронили отца.  И остались сиротами.

«Се, оставляется вам дом ваш пуст...»

О. Сурова, кандидат филологических наук,  старший преподаватель кафедры истории зарубежной литературы МГУ

***

Первый сентябрь на романо-германском отделении филологического факультета МГУ, первая лекция. Леонид Григорьевич входит во вторую аудиторию своей характерной походкой – быстро и стремительно. Пропедевтика. Само слово незнакомо большинству из нас, а уж содержание курса тем более. И вот мы начинаем погружаться в атмосферу новейших литературно-эстетических явлений ХХ в., неведомых нам по школьной программе. Ощущаем вкус этой удивительной новизны и начинаем «ходить на Андреева». Именно Леонид Григорьевич ввел и разработал этот уникальный курс, который сразу же приобщал студентов к современной мировой культуре. И только позже медленно и последовательно – от семестра к семестру – мы будем знакомиться с хронологией и поступательным движением историко-литературного процесса.

Андреев читал лекции вдохновенно, с большим удовольствием. Речь блистала остроумием, неожиданными оборотами, ему одному свойственными императивами, становящимися формулами. Впоследствии это проявится во многих и многих заголовках статей и разделах написанных им книг.

Андрееву всегда было интересно сдавать экзамены. Он сопереживал и превращал ответ в диалог – всегда подбадривающий, благожелательный и чуткий. «Роман Т. Манна «Доктор Фаустус» и Поэзия Т.С. Элиота» – какой прекрасный билет!» – «Вы летали когда-нибудь на самолете?» – «Да». – «А знаете, что такое воздушные ямы?» Это я сдаю зарубежную литературу 26 июня – ночью увезли в больницу маму, через неделю ее не станет. Андреев ничего не знает, но чувствует зыбкость моего состояния. Я помню его предельно внимательным в общении.

Через много лет мы все ощутили это, когда в 1987 г. он стал главным редактором реферативного журнала АН СССР «Общественные науки за рубежом. Литературоведение». Мы подготовили с Леонидом Григорьевичем 56 номеров нашего журнала, провели столько же редколлегий и были счастливы работать с ним. Деловой конструктивный подход, острый глаз, редакторская опытность и ответственность Андреева очень помогали нам в работе. Эти встречи, как правило, завершались дружеским застольем. И здесь Леонид Григорьевич был просто неотразим. Веселый, доброжелательный, щедрый, светский и вместе с тем очень свой – он был душой нашего коллектива. Всегда полный новых мыслей и идей, новой информации, он способствовал успеху журнала, расширению его аудитории и укреплению его значимости в научных кругах.

Простое и легкое общение с Л.Г. Андреевым не исключало ощущения его как яркой личности, очень соответствовавшей близившемуся к концу двадцатому столетию.

И когда Леонида Григорьевича не стало, он вдруг со всей очевидностью предстал как один из подлинных героев ХХ в.: и как фронтовик, и как ученый, и как педагог, и как человек. Работы Андреева, особенно 90-х гг., раскрывают одну из главных творческих и экзистенциальных тем его размышлений – осознание границ человеческой свободы; понимание свободы как собственно человеческой сути и одновременно неотвратимости детерминизма. Предельно выразителен подзаголовок одной из лучших книг о Ж.-П. Сартре – «Свободное сознание и ХХ век». Труды Андреева свидетельствуют о его эвристичности, постоянной готовности к поиску, о непрестанном движении вперед, о необыкновенной живости его ума. Творческое наследие Леонида Григорьевича позволяет нам, его друзьям, коллегам, утверждать правомерность «жизни Андреева – после Андреева».

Е. Цурганова, кандидат филологических наук,

зав. отделом  литературоведения ИНИОН РАН

***

Я счастлива, что в моей личной библиотеке есть последняя монография Леонида Григорьевича Андреева о Сартре с дарственной надписью, которую я позволю себе воспроизвести: «Нину Владимировну поздравляю с успешной новаторской защитой! Ждем третью!» О последнем и интригующем его пожелании (что есть защита третьей диссертации и почему он ее ждет) я расспросить, к сожалению, не решилась, но теперь понимаю, что в этой своей беспредельности и бесконечности шутливых напутствий был он весь – всегда открытый новому, нестандартному, свободному.

Для себя я всегда называла его «истинным европейцем». Это касалось не только его личного стиля (и шарма), но прежде всего способа мыслить, который он утверждал и поддерживал в самые смутные времена, именуемые ныне застойными. В самом его изначальном и, несомненно, дерзком (для тех времен) интересе к явлениям западной культуры, стоящим за шкалой официально признанных ценностей, было что-то провоцирующее и вызывающее – этакая элегантная (как все, что он делал) форма интеллектуальной оппозиции. В 1968 году он выпустил монографию о Марселе Прусте, в 1972 – о сюрреализме, в 1980 – об импрессионизме. Все это для нашей науки было впервые и, как всякая интеллектуальная инициатива, – вопреки. Это была эпоха, когда многие выдающиеся российские ученые предпочитали уходить в «древность», – род оправданного эскейпизма, дававшего некоторые возможности духовной (и мировоззренческой) независимости. Он умел утверждать свою независимость лобовыми атаками, хотя неизменно это делал опять-таки по-европейски – через интеллектуальный напор. Долгие годы, в течение которых Леонид Григорьевич возглавлял кафедру зарубежной литературы МГУ, не прошли даром. И до сих пор, во многом его трудами, продуманной научной политикой, кафедра успешно выдерживает рейтинг демократичного в лучшем смысле слова научного сообщества. Меня поразила последняя работа Леонида Григорьевича – заключительная глава в прекрасном учебнике МГУ «Зарубежная литература второго тысячелетия». Он был руководителем этого авторского коллектива, и в самом названии есть андреевское ощущение непрерывно текущего большого времени. Он успел подвести итоги этого самого второго тысячелетия и опять оказался свободен от сиюминутной конъюнктуры тотального постмодернизма, как был свободен и от предшествующей. Рассуждая, к примеру, о Набокове, поистине культовой фигуре, провоцирующей постмодернистские «технологические» словесные игры и соответствующие исследования, Леонид Григорьевич, не боясь на этот раз прослыть, в соответствии с привычной российской логикой, ретроградом заметил, что в «генетическом коде» Набокова свое место продолжала занимать повествовательная традиция русского классического реализма: «Странные, однако, ничего не говорящие истинному постмодернисту понятия – нежность, талант, гордость. Они, очевидно, и оберегали Набокова от губительных последствий постмодернистской игры, разрушительной даже для талантливого художника».

Подзаголовок последней монографии Л.Г. Андреева о Сартре, по-моему, символичен: «Свободное сознание и ХХ век». Это исповедально, и это есть истина. А нам остается лишь гордиться, что мы в какой-то мере «птенцы гнезда»...

Н.В. Забабурова, доктор филологических наук, профессор, 

зав. кафедрой теории и истории мировой литературы Ростовского госуниверситета

Рыцарь без страха и упрека

Неумолим ход времени... Уходят в небытие не только миллионы людей, но и даже народы, песком забвения покрываются города, в вихре войн и революций гибнут сокровища мировой культуры, распадаются империи, гибнут цивилизации ...

Что, казалось бы, хрупкая человеческая жизнь пред всесильным временем и мраком небытия? Однако есть люди, чьи дорогие черты не стираются в памяти поколений. К плеяде подобных имен, связанных с историей Московского университета и филологической наукой принадлежит и имя профессора Леонида Григорьевича Андреева. Рыцарь без страха и упрека – так можно охарактеризовать этого человека, чья юность была опалена страшной войной, однако, пройдя сквозь ее горнило, он сохранил в себе все лучшие человеческие качества. Воспринимая свою жизнь после войны как щедрый подарок судьбы и постоянно возвращаясь мыслями к великой трагедии страны и не вернувшимся с войны товарищам, он со всей глубиной мудрости понимал, что в ней – главное, а что – второстепенное, и всю свою жизнь бескорыстно помогал другим людям, находящимся рядом с ним, причем делал это как само собой разумеющееся. Такт, доброта, утонченность, благородство, интеллигентность, величайший интеллект – вот что сразу поражало при общении с ним. Особенно бережное и внимательное отношение он проявлял к молодежи.

Впервые я увидела Леонида Григорьевича осенью 1965 г. на Моховой, в здании бывшего экономического факультета, ныне факультета журналистики МГУ. Я переводилась с вечернего романо-германского отделения филологического факультета на дневное, и мне нужно было договориться о сдаче ему зачета по курсу «Введение в зарубежную литературу XX в.», который он читал на дневном отделении, но которого я тогда не имела возможности посещать. Правда, я раздобыла лекции, прочла все, что нужно, по списку литературы. Я ждала его наверху беломраморной лестницы недалеко от поточной аудитории, которая, помнится, называлась «Ленинской». Солнечные лучи щедро заливали лестницу, проходя сквозь стеклянную крышу, и вдруг в столбе солнечного света появился этот человек, который в силу своего удивительного характера, сыграл в моей судьбе, как и в судьбе, наверное, почти каждого сотрудника факультета, такую важную роль. Тогда, если говорить сейчас с высоты моего возраста, он был еще молодым человеком, недавно перешагнувшим свой сорокалетний рубеж. Он внимательно выслушал меня, спросил, что я читала из критики, тут же задал несколько цепких, бьющих в цель вопросов (например, Горький о натурализме) и неожиданно объявил, что готов поставить мне «зачет». Хорошо помню его умный, несколько ироничный взгляд, удаляющуюся стройную фигуру в темно-зеленом костюме.

Этот «быстрый» зачет был для меня как бы авансом, открывшим мне иной мир людских взаимоотношений, построенных на такте, доверии, поддержке и взаимопомощи. Позже, уже на пятом курсе, мне, к счастью, довелось слушать его поистине блестящие лекции по зарубежной литературе XX в., когда он входил в аудиторию, всегда нагруженный книгами с закладками, чтобы в оригинале прочесть нам отрывки из манифестов различных литературных направлений, современных французских авторов или современной критики. Лекции он не читал, а рассказывал: интересно, живо, одухотворенно, как бы сопереживая с автором произведения.

В 70-е гг. он был заведующим кафедрой зарубежной литературы и одновременно деканом филологического факультета.

В середине 70-х гг. я стала аспиранткой этой кафедры. Леониду Григорьевичу было тогда уже за пятьдесят, но, на мой взгляд, это был самый расцвет его творческой и педагогической деятельности. Его утонченный артистизм, высокий интеллект и глубокая мудрость в полной мере реализовывались в кипучей атмосфере кафедральных дел.

Заседания кафедры всегда были крайне интересными для нас, аспирантов. И не только потому, что там обсуждались животрепещущие литературоведческие проблемы, принимались к защите новые кандидатские и докторские диссертации. Нам очень нравился стиль работы кафедры – деловой, доброжелательный и вместе с тем высоконаучный, где ведущую, можно сказать, дирижерскую роль играл ее заведующий. На кафедре культивировались те же благородные принципы: демократизм, искреннее уважение к интеллекту другого, будь он аспирантом или студентом, бережное и внимательное «выращивание» талантов как в педагогической, так и в научной деятельности. Не у всех аспирантов все сразу получалось, были и трудные житейские проблемы – но в ответ – не только сочувствие, сострадание, но и поддержка, и всяческая помощь.

Леонид Григорьевич мудро и бережно растил себе и ветеранам кафедры достойную смену и добился своего: все нынешние ее сотрудники – его талантливейшие ученики.

Когда я заканчивала аспирантуру, меня опять же при непосредственном участии Леонида Григорьевича распределили в новое подразделение факультета – лабораторию «Русская литература в современном мире».

В том же 1978 г. я защитила диссертацию, но вопрос с моею ставкой все еще оставался открытым (со ставками на факультете тогда было очень и очень сложно). Какое-то время я сидела без денег, правда, подрабатывая рефератами по зарубежной критике для ИНИОНа. Однако и здесь Леонид Григорьевич остался верен себе. Перед началом учебного 1979 г. он пригласил меня в свой кабинет декана и произнес замечательные слова: «Пишите заявление!» Оказалось, что случайно открылась ставка младшего научного сотрудника. Это было как чудо, как волшебный подарок! Впоследствии было от него как от заведующего кафедрой предложение перейти с моим багажом знаний и обретенной в лаборатории новой специализацией к нему на кафедру, но тогдашнее руководство лаборатории меня не отпустило.

– Леонид Григорьевич! Как трудно сейчас зайти на кафедру, где Вас больше нет, где стоит только Ваш портрет, обвитый черной траурной лентой... Как порой не хватает всем нам Вашего благородства, Вашего такта, Вашей доброты, Вашего умного, ироничного взгляда! Но, уйдя от нас, Вы остались в нашей памяти навсегда – в лучах того света, который Вы всегда несли нам, Вашим ученикам. Спасибо Вам за сложенные Вами наши судьбы!

Т.Н. Белова, кандидат филологических наук, ст. научный сотрудник лаборатории «Русская литература в современном мире» МГУ

Добрые слова

Очень часто много хорошего и доброго говорят о человеке на его похоронах или после его смерти. При жизни же в отношениях между людьми бушуют страсти и эмоции разного толка. Может быть, некоторым покажется странным и непонятным то, о чём я собираюсь сказать, а главное, зачем я это говорю, но я думаю, что это нужно не Леониду Григорьевичу или близким ему людям, это необходимо и автору этих строк. «Большое видится на расстоянии» – эти строчки из известного стихотворения очень верны, действительно, только по прошествии времени, накопив жизненный опыт, возможно оценить разные события жизни людей, с которыми ты встречался, их дела и поступки, так же как и свои собственные.

Мои первые воспоминания о Леониде Григорьевиче Андрееве, как и у многих, связаны со студенческими годами – это, конечно, его лекции. Он говорил, не торопясь,  время от времени, используя, к месту, своё тонкое чувство юмора.

Глубина его знаний поражала неопытных студентов, его лекторское искусство можно было полностью осмыслить лишь позже, накопив свой собственный опыт преподавания, а тогда аудитория следила, затаив дыхание, за мыслью профессора.

В 1970-х, когда Леонид Григорьевич был деканом филологического факультета, а автор этих строк аспирантом, а затем преподавателем кафедры английского языка, отношения между кафедрой и деканом проходили разные стадии. Думаю, что это объяснялось тем, что Ольга Сергеевна Ахманова, мой учитель, которого я почитаю и люблю,  и Леонид Григорьевич – оба были очень яркими, талантливыми личностями, возможно, имеющими разный взгляд на происходящие события. Ум, знания, духовная сила, бойцовские качества – всё это можно сказать об этих людях, но двум неординарным личностям трудно быть рядом, примеров тому много.

Существует много общего между кафедрой истории зарубежной литературы и кафедрой английского языкознания (и другими кафедрами иностранных языков филологического факультета): мы изучаем язык, литературу, историю, культуру соответствующих стран. Об этом свидетельствует и тот факт, что тематика наших работ  (курсовых, дипломных, диссертационных) очень сходна. Прошлые обиды и недоразумения уходят в прошлое, и это прекрасно понимал Леонид Григорьевич. В последние годы наши кафедры начали трудный, но единственно верный путь к сближению, очень надеюсь, что этот процесс приведёт нас к новым совместным, успешным проектам. 

Время всё расставляет по своим местам. Уверена, добрая слава о Леониде Григорьевиче будет и дальше передаваться от поколения к поколению филологов, а его работы будут изучаться учениками его учеников и составят основу для дальнейших литературоведческих разысканий. Именно так продолжают жить настоящие учёные.

Давайте говорить друг другу добрые слова при жизни и эти добрые слова (как, впрочем, и дела) вернутся к нам добром. И не о чем тогда  будет жалеть нам самим, когда уже нельзя сказать эти слова человеку.

О.В. Александрова, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой английского языка филологического факультета МГУ

О Леониде Григорьевиче Андрееве

Я не могу похвастаться какими-то личными отношениями с профессором Л.Г. Андреевым, выдающимся ученым и педагогом, на протяжении четверти века возглавлявшего кафедру истории зарубежной литературы филологического факультета МГУ. Но начиная с 1971 г., когда я стал аспирантом этой кафедры, я так или иначе, как и многие другие, оказывался время от времени в сфере благотворнейшего воздействия его неповторимой личности.

Глядя, как Леонид  Григорьевич с блеском, легко и как-то изящно вел обычные заседания кафедры, заседания Ученого совета по защите диссертаций, я ловил себя на мысли, что он не может делать все это по-другому, ибо просто талантлив по самой своей человеческой сути. От него буквально веяло неординарностью. Присутствовать на обсуждениях диссертаций, слушать его глубокие замечания и остроумные реплики по самым разным проблемам - это была для меня большая научная школа.

Леонид  Григорьевич был блестящим лектором, его лекции по литературе fin de siècle впечатляли, они отличались особой изысканностью и неожиданным взглядом на вещи, о сложных материях он говорил живо, интересно и в то же время без всякого ущерба для глубины проникновения в суть изучаемого эстетического явления. Он замечательно читал о текущей французской литературе – о «новой критике»; о «новом романе», о «реализме без берегов». От него исходило какое-то неизъяснимое интеллектуальное обаяние, невозможно было представить себе мрачным и замкнутым. По его манере читать лекции было заметно, что общительность составляет важнейшую особенность его натуры.

В своих научных работах Леониду  Григорьевичу удавалось избегать как скучного академизма, так и всяких новомодных изысков, он обладал собственным стилем, ярким, темпераментным, который сразу можно отличить, узнать. Его книги о Прусте и Сартре, о сюрреализме и импрессионизме, его главы в университетских учебниках полны глубоких наблюдений и оригинальных  суждений. Французская культура наложила на весь его духовный облик какой-то особый отпечаток, он был легок, остроумен, элегантен, за его словами всегда угадывался «остро галльский смысл». И все это не было следствием какого-то осознанного и упорного культивирования, а, напротив, выглядело в высшей степени органично.

Как всякий высокоодаренный человек, Леонид  Григорьевич умел ценить достоинства других людей, своих коллег, рядом с ним всегда было много свободного пространства. Он обладал редкой способностью быть требовательным, оставаясь при этом великодушным и даже снисходительным.

У Леонида Григорьевича очень много учеников в самых разных уголках нашей огромной страны, и я знаю, что они никогда не забудут его, большого ученого и по-настоящему доброго, мужественного человека.

К.Г. Ханмурзаев, доктор филологических наук,

профессор Дагестанского  госуниверситета

***

Все мы, имевшие отношение к филологическому факультету МГУ, знали Леонида Григорьевича как замечательного ученого, прекрасного лектора, столь любимого студентами, как учителя в самом высоком понимании этого слова…

Всякий, кто сталкивался с ним, подпадал под обаяние этого удивительно мужественного человека. Его остроумие, его какая-то галльская живость и веселость не позволяли даже предположить, каким подвигом была его жизнь, его в девятнадцать лет потерявшего ноги, а потом перенесшего целую кучу операций…всегда в форме, всегда подтянутый, всегда готовый и к научному, и к человеческому общению.

Человечность и простота его были удивительны. Вспоминаю, как в 1992 г. на западное рождество ко мне должен был приехать гость из Англии, для которого индейка была необходимым атрибутом рождественского застолья, и я металась по городу в тщетных поисках оной. Неожиданно позвонили Андреевы, и Наташа сказала, что ей удалось купить половину этой птицы и что Леонид Григорьевич завтра едет в университет и захватит ее с собой. Боже мой, мороз, скользь, профессор Андреев входит к нам в лабораторию, протягивает авоську и говорит: «Ну, вот, кормите вашего заморского гостя!».

А как живо интересовался он школой юного филолога, как все время повторял, насколько это важно: быть ловцом филологических душ. Не было случая, чтобы он, независимо от самочувствия, несмотря на свой возраст, статус и занятость, отказал бы мне в просьбе прочесть детям лекцию о состоянии современной литературы, о роли филологии в культурном становлении личности. «Только, пожалуйста, – говорил он, – анонсируя лекцию, не употребляйте словосочетание «литературный процесс», – я это ненавижу!»

Накануне страшного 13 декабря, когда, судя по всему, у него уже развивался его последний инфаркт, я разговаривала с Наташей по телефону и упомянула, что собираюсь в «Библио-Глобус». Услышав это, Леонид Григорьевич закричал: «Пусть посмотрит пятый том Гамсуна, а то у меня пропуск!». Самое удивительное, что пятый том был, и я его, естественно, купила и даже успела об этом сказать, а вот передать уже не успела… так он и стоит у меня, этот его пятый том, как память, как знак, как символ, что гвардия, если она старая и настоящая, умирает, но не сдается, до последнего момента, до последнего вздоха, стойко оставаясь верной своему долгу, своему призванию, своему профессионализму.

И это неправда, что «свято место пусто не бывает» и что «незаменимых нет!» – очень даже бывает и очень даже есть «незаменимые»… на факультете стало тише и пустыннее; очень горько, что, сколько ни всматривайся, не мелькнет больше такая знакомая и такая нужная фигура профессора Андреева…

Sit tibi terra levis…  

Л.М. Баш, научный сотрудник лаборатории

этимологических исследований филологического факультета МГУ 

***

Наверное, это можно назвать интеллектуальной щедростью - или даже расточительностью.

Леонид Григорьевич умел – попутно, едва ли не между прочим, вскользь, почти небрежно – делать замечания, оказывавшиеся удивительно точными и, что особенно важно, плодотворными и стимулирующими. Причем замечания эти могли обернуться подсказкой, необыкновенно тактичной – и даже не сразу понятной, но всегда ценной. Я часто вспоминаю, как одна аспирантка Леонида Григорьевича (не называю имени – не в этом дело) недоумевала: почему он все время исправляет в ее рукописях слово «постмодернист» на  «постэкзистенциалист» – термин вполне устоявшийся, даже (тогда) модный, зачем придумывать какой-то новый? А дело было даже не в нелюбви к модным терминам – не хотел Леонид Григорьевич прямо говорить, чтобы девушка поглубже исследовала присутствие Сартра в «ее» авторе. Мой первый вариант плана диссертации назывался «Маскарад в культуре Нового времени». Леонид Григорьевич план в целом одобрил, но посоветовал немного сузить тему и, может быть, ограничиться только одной (французской) литературой или только одним периодом (например, XX веком). Разумеется, так в результате и получилось – и французская, и XX век, но тогда мне это показалось странным: силы в себе по наивности чувствовал необъятные. Леонид Григорьевич меня не переубеждал, как-то само все сузилось.

Вообще это было свойственно Леониду Григорьевичу – он никогда, сколько мне помнится, не говорил, как надо делать, предпочитал подсказывать, намекать, отвечать вопросом на вопрос. Постоянно возникало ощущение, что это сам догадался, дошел, открыл – и потом только приходило понимание, что была подсказка. Деликатность, возведенная в ранг принципа, во всяком случае, принципа научного руководства. Еще в аспирантуре завидовали: «Твой-то никогда ничего не требует, пиши, что хочешь, приходи, когда хочешь». Почти правда. Леонид Григорьевич действительно никогда не заставлял, не делал мелочных придирок, даже не требовал неукоснительного соблюдения графика. Но подвести его было совершенно невозможно. Именно так: не сделать вовремя, сделать плохо – значит подвести шефа (почему-то я до сих пор называю Леонида Григорьевича шефом, про себя, конечно). Отношения «научный руководитель – аспирант» (а позже и «научный консультант – докторант») как-то сами собой переходили в какое-то иное качество, наверное, даже не только «учитель – ученик», а просто работа над диссертацией становилась не обязанностью, вообще не совсем работой и приобретала некоторую новую значимость, становилась делом одновременно и интимно-личным, и жизненно необходимым, причем не только тебе лично.

Наверное,  это можно назвать вкусом к жизни. У меня плохо получается говорить о нем в прошедшем времени.

А.Л. Гринштейн, доктор филологических наук,

профессор Самарского государственного педагогического университета