В таком ясном, прозрачном мире нет больше места для стихотворного

Это сообщает стихотворению необычную, печально-светлую тональность. Умершая возлюбленная невозвратима, как и Эвридика, и, в противоречии со сказочным сюжетом, она не воскресает от поцелуя любви; весь следующий за ним образный ряд, напротив, метафорически закрепляет и подтверждает мотив смерти — здесь и птица, влетевшая в комнату, и дуновение нездешнего ветра, которому улыбается спящая, и неуловимые "ультразвуки" ангельской музыки. . . Но параллельно вводится и все громче звучит другая тема — тема распахнутого, широко раскрытого мира, где простейшие бытовые вещи и поступки напрямую связаны с небом. Стихотворение заканчивается образом пира-тризны, символизирующим торжество жизни, которая вбирает в себя и изживает трагедию смерти.

Гуманизация мифа происходит, хотя и иначе, также и в книге "Евангельские мотивы". По своей композиции и отчасти тональности она следует книге Клоделя "Corona Benignitatis Anni Dei" (1915). Оба поэта создают как бы сборник пояснений к картинкам для религиозной книги. Пояснения эти написаны в подчеркнуто "наивной" (в духе примитивизма) манере средневековых церковных поучений — поэт обращается к простодушным, необразованным людям и даже часто говорит от их лица "мы".

Однако конкретное содержание этого "мы" у двух поэтов разное. У Клоделя оно включает прежде всего слушателей христианских легенд, у Эмманюэля же — прежде всего их участников, то есть персонажей Евангелия, и особенно тот безымянный народ, что окружает Христа, наблюдает его деяния и страсти и в конце концов приходит к ощущению своей вины за его мученическую гибель. Получается своего рода стихотворный "сказ", воспроизводящий голос простодушного, но нравственно чуткого свидетеля; этим и определяется оригинальная интонация Эмманюэля, отличная от клоделевской.

Поэт не столько наставляет людей, сколько вникает в их переживания, вопрошает их, взывает к их совести.