В этой же перспективе понимания мира

В этом смысле эволюция Бернара Ноэля как бы подтверждает вывод, на котором упорно настаивает молодое поколение поэтов: нынешнее поэтическое слово — антипод сюрреализму 20-х годов. После бурных споров, которые не одно десятилетие велись вокруг сюрреализма, после взвешенных литературоведческих исследований, рассмотревших все аспекты наследия сюрреализма и воздействия его на мировую поэзию, "антисюрреалистический" бунт молодых кажется неожиданным. Чем же неприемлем для поэтов 80-х сюрреализм?"Мое поколение,— поясняет Анри Делюи,— должно было порвать с идеологией сюрреализма, явной или скрытой, сюрреализма с его странной интерпретацией формальной стороны стиха, с его отношением к языку как к орудию мятежа, с его эстетикой словесного буйства и концепцией поэта как знаменосца, с его поэтикой безудержного нагромождения образов и смехотворным провозглашением общественной значимости самого процесса письма, эстетикой сплошной метафоризации реальности Поэзии как излияния чувств, как словаря, который специализировался на распределении эмоций, как склонности к разбуженному сновидению, как очарования легкой фантастичности, как просодии, похожей на бараний копчик с рифмой на заду. . . " этой "поэзии больше не существует"13.

Делюи предлагает «строить стих, ограничивая риторическую роль языка с помощью простоты в использовании внутренних языковых отношений и связей, с помощью отказа от "излишеств"». Младший коллега Анри Делюи по журналу "Аксьон поэтик" Оливье Кадио (род. 1956) отказывается "считать поэзией поэтичность", "терять на метафоры время", ему кажется неотложной задачей "стих спасти от поэтов". В этом бунте различимы, по крайней мере, два уровня. Первый — нежелание расширительно толковать "общественную" роль поэзии.

Здесь бунт направлен не только (не столько?) против сюрреализма (который действительно собирался преобразовать не просто Слово, но самое жизнь, мораль, отношения между людьми), сколько против "утилитарного" подхода к поэзии. Если бы Анри Делюи развернул свою мысль, он должен был бы оспорить и манифесты мировой революционной поэзии XX в. , верившей в могущество своего слова, и экстремистских литературных групп 60-х годов, утверждавших, будто решительное изменение речи — это и есть подлинная революция.