Ранние романы Бютора

Первоначально он создавал небольшие словесные "натюрморты", вообще обходясь без человеческого присутствия, оканчивая повествование в тот момент, когда традиционный рассказчик, обрисовав обстановку и "расписавшись", приступал к сути дела. В последующих произведениях Роб-Грийе роль вещного мира по-прежне- му значительна, хотя "человеческий элемент", вторгнувшись в него, занимает основное внимание читателя, и далее уже неважно, где кончается реальность и начинается "картина" (зеркально ее отражающая). Уровень условности не имеет значения точно так же, как в романе Кафки, где грань между сном и явью теряет свой смысл без ущерба для читательского восприятия. Освоившись, читатель замечает, что чем дольше длится повествование, тем отчетливее проступает за формальным планом план человеческого существования: одиночество, разобщенность людей, судьба солдата разбитой армии — все это складывается в мотив поражения, причем мотив обладает куда более общим смыслом, чем просто военная катастрофа. Бессмысленное движение, с ложными целями, вымышленными задачами, нетвердыми ориентирами, многократно повторенное и отраженное — всякий раз по-своему и всякий раз навязчиво абсурдно,— такой фаталистический кошмар скорее свидетельствует не о глобальной обособленности "нового романа", но о преемственности и модификации экзистенциалистского эксперимента.

Экзистенциальное эхо слышится и в "Изменении" Бютора. Вывод, который делает бюторовский путешественник, подъезжая к Вечному городу, удивительным образом схож с финалом сартровской "Тошноты": и там и здесь единственным выходом становится творчество: "Я должен написать книгу; только так я смогу заполнить возникшую пустоту, свободы выбора у меня нет, поезд мчит меня к конечной остановке. . . "