«Сонаты» свидетельствуют о связях раннего творчества Валье-Инклана с декадансом.

Этот вывод подтверждается и анализом другого ключевого произведения этого периода — повести «Цветок святости». Уроженец Галисии, Валье-Инклан часто именно здесь развертывал действие своих произведений. В «Цветке святости» галисийский колорит гуще, чем в «Сонатах», и все же вряд ли можно из-за этого противопоставлять эти два произведения. Драматическая история пастушки Агеды, на одну ночь ставшей возлюбленной безвестного паломника, которого она в своем простодушии приняла за сошедшего на землю Христа, рассказ об убийстве паломника крестьянами, заподоз-рившими его в «сглазе» овец, сцена «изгнания беса» из обезумевшей Агеды — все эти костумбристские описания служат эстетическому преображению реальности, входят в замкнутую пространственно-временную структуру, близкую к строю «Сонат».
Для второго этапа творчества Валье-Инклана наиболее характерны создававшиеся почти одновременно два цикла — «Варварские комедии» и «Карлистская война».
Первый из них первоначально состоял из двух частей — «Орел с герба» и «Романс о волках». Написанные в диалогической форме, они поначалу были восприняты как «драмы для чтения» и только в последние десятилетия были с успехом представлены на сцене. В них рассказывается о беспутном сельском идальго Хуане Мануэле Монтенегро, который вступает в трагический конфликт с сыновьями и гибнет от руки одного из них. В отличие от маркиза де Брадомина, Хуан Мануэль — не только образ-символ, но и фигура, взятая из реальной жизни. В нем находит воплощение реальное, а не искусственно сконструированное, как в «Сонатах», феодальное прошлое, которое в захолустных уголках Испании, в частности в галисийской деревне, еще оставалось живым настоящим. Деспот, самодур, пьяница, распутник, богохульник и эгоист, дон Хуан Мануэль вместе с тем наделен и истинным величием, и отвагой, и душевной щедростью, которые даже самый дикий разгул страстей делают в какой-то мере выражением могучих сил и возможностей человека. «У дона Хуана Мануэля царственность в крови!» — восклицает одна из героинь.
Этой «царственности» начисто лишены сыновья Хуана Мануэля: он — «орел с герба», они — «молодые волки». То, что старый идальго отвоевывает в честном бою, они предпочитают украсть; там, где отец пленяет сердца, сыновья насилуют. Ничто не может их остановить — ни седины отца, ни гроб матери; простые человеческие чувства им неведомы. Речь идет, однако, не просто об упадке, измельчании дворянского рода. Если Хуан Мануэль — последний из могикан «старого», «доброго» патриархального дворянства, то его «адское семя» взросло уже на почве буржуазной «цивилизации». Столкновение отца и сыновей превращается, таким образом, в символ непримиримой схватки между уходящим прошлым и отвратительным настоящим, а смерть Хуана Мануэля от кулачного удара, нанесенного ему одним из сыновей, символизирует неизбежность гибели еще живучего и по-своему величественного прошлого.