Люди хотят жить по своим законам, и в католической литературе

Весь сюжет в целом и каждый эпизод получают двойную мотивировку, прочитываются на двух уровнях, которые условно можно назвать "реалистическим" и "символическим", "метафизическим". С этой точки зрения весьма показательны те противоречивые оценки и суждения, которые вызывал каждый новый роман такого видного католического писателя, как Жюльен Грин. Как нам кажется, в этой двойственности, неопределенности, довлеющей над героем, автором, читателем, и заключена суть произведения, именно в ней отличие католической литературы от любой другой формы ангажированности: философской, идеологической, социальной. Философ-неотомист Жак Маритен писал в работе "Ответственность художника" (1960), что творец ответствен только перед искусством, что нравственно произведение, совершенное с эстетической точки зрения. Подчинение его внешним целям, пусть с самыми благими намерениями, аморально.

С этой точки зрения неприличны не сами жестокие и откровенные романы и повести XVIII в. (Кребийон, Лакло, Луве де Кувре, Сад), а лишь их нравоучительные добродетельные развязки. Когда человеческая мораль отвергается во имя пролетарской или религиозной, события доказывают неизбежность и необходимость построения социализма или царства Божьего на земле, герои следуют единственно верному учению, произведения оказываются на удивление сходными. Поэтому Франсуа Мориак (1885—1970) и Жюльен Грин (1900—1994), которых наряду с Полем Клоделем (1868—1955) и Жоржем Бернаносом (1888—1948) считают наиболее значительными французскими религиозными писателями XX в. , настойчиво отвергали это звание. Они называли себя не католическими романистами, а католиками, пишущими романы.

Они оба не принимали нравоучительную христианскую литературу, неотвратимо ведущую ко спасению героя и читателя, воздающую по заслугам праведникам и грешникам. "Нравоучительная литература фальсифицирует жизнь", утверждал Ф. Мориак. Взяв на себя смелость решать, в чем именно состоит промысел божий, романист поддается тому же самому дьявольскому искушению, что и его герои. Религиозные писатели, о которых идет речь в данной главе, даруют надежду, но рождается она только из осознания своей греховности, недовольства человека собой, из сомнения в гармоничности и благостности и всего мироустройства, и собственной жизни.